Сравнительные жизнеописания

Лисандр

1. На сокро­вищ­ни­це акан­фий­цев в Дель­фах¹ сде­ла­на такая над­пись: «Бра­сид и акан­фий­цы при­нес­ли в дар добы­чу, взя­тую у афи­нян». Поэто­му мно­гие дума­ют, что камен­ная ста­туя, сто­я­щая внут­ри хра­ма у две­ри, — изо­бра­же­ние Бра­сида. На самом деле это изо­бра­жен Лисандр — по ста­рин­но­му обы­чаю с длин­ны­ми воло­са­ми и боро­дой. Рас­ска­зы о том, что арги­вяне² после сво­его вели­ко­го пора­же­ния остриг­лись в знак печа­ли, а спар­тан­цы в про­ти­во­по­лож­ность им отпу­сти­ли воло­сы, вели­ча­ясь сво­и­ми подви­га­ми, или что бак­хи­а­ды³, бежав­шие из Корин­фа в Лакеде­мон, выгляде­ли столь жал­ко и без­образ­но с бри­ты­ми голо­ва­ми, что спар­тан­цам захо­те­лось носить длин­ные воло­сы, — все эти рас­ска­зы невер­ны. Это — Ликур­го­во пред­пи­са­ние⁴: гово­рят, он ска­зал, что длин­ные воло­сы кра­си­во­му лицу при­да­ют вид еще более достой­ный, а уро­дов дела­ют еще страш­нее.

2. Рас­ска­зы­ва­ют, что отец Лисанд­ра, Ари­сто­крит, не при­над­ле­жал к цар­ско­му роду, хотя и про­ис­хо­дил от Герак­лидов. Лисандр вырос в бед­но­сти и обна­ру­жил вели­чай­шую при­вер­жен­ность к поряд­ку и оте­че­ским обы­ча­ям и поис­ти­не муж­ской нрав, чуж­дый вся­ким радо­стям, кро­ме тех, какие полу­ча­ет чело­век, окру­жен­ный поче­том за совер­шен­ные им пре­крас­ные дея­ния. Пого­ня за таки­ми радо­стя­ми не счи­та­ет­ся в Спар­те позо­ром для юно­ши: роди­те­ли хотят, чтобы дети их с само­го нача­ла были чув­ст­ви­тель­ны к доб­рой сла­ве — огор­ча­лись бы от пори­ца­ний и гор­ди­лись похва­ла­ми. Юно­шу, кото­рый и то и дру­гое пере­но­сит рав­но­душ­но и без­участ­но, пре­зи­ра­ют как лен­тяя, лишен­но­го често­лю­би­во­го рве­ния к доб­ле­сти.

Често­лю­бие и жаж­да пер­вен­ства были проч­но вну­ше­ны Лисанд­ру лакон­ским вос­пи­та­ни­ем, и нель­зя в сколь­ко-нибудь зна­чи­тель­ной сте­пе­ни счи­тать при­чи­ной это­го его при­род­ный склад. Но в его при­ро­де было боль­ше уго­д­ли­во­сти перед силь­ны­ми людь­ми, чем это свой­ст­вен­но спар­ти­а­там, и в слу­чае нуж­ды он спо­кой­но тер­пел тяжесть чужо­го само­вла­стия (неко­то­рые счи­та­ют это важ­ным досто­ин­ст­вом государ­ст­вен­но­го мужа). Ари­сто­тель гово­рит⁵, что вели­кие люди, напри­мер Сократ, Пла­тон и Геракл, стра­да­ли раз­ли­ти­ем чер­ной жел­чи, и рас­ска­зы­ва­ет про Лисанд­ра, что он не сра­зу, прав­да, а в ста­ро­сти тоже стра­дал этим неду­гом. Его глав­ным отли­чи­тель­ным свой­ст­вом было уме­ние лег­ко пере­но­сить бед­ность: его нель­зя было соблаз­нить и под­ку­пить день­га­ми, но, невзи­рая на это, он обо­га­тил свою роди­ну и сде­лал ее коры­сто­лю­би­вой, и по его вине Спар­та поте­ря­ла ува­же­ние, кото­рым преж­де поль­зо­ва­лась за свое рав­но­ду­шие к богат­ству. После вой­ны с Афи­на­ми он при­вез мас­су золота и сереб­ра, но не оста­вил себе ни одной драх­мы. Когда тиранн Дио­ни­сий при­слал ему для его доче­рей доро­гие сици­лий­ские хито­ны, он не взял их, ска­зав, что боит­ся, как бы доче­ри его не ста­ли казать­ся в них еще урод­ли­вее. Одна­ко, когда немно­го спу­стя он был отправ­лен послом от сво­его горо­да к это­му же тиран­ну и тот при­слал ему два оде­я­ния, пред­ло­жив выбрать любое и отвез­ти доче­ри, Лисандр ска­зал, что она сама выбе­рет луч­шее, и отпра­вил­ся домой, захва­тив оба оде­я­ния.

3. Меж­ду тем Пело­пон­нес­ская вой­на затя­ну­лась, и после сици­лий­ско­го раз­гро­ма ста­ло ясно, что афи­няне не удер­жат­ся на море и вско­ре вооб­ще пре­кра­тят борь­бу. Но, когда Алки­ви­ад, вер­нув­шись из изгна­ния, стал во гла­ве государ­ства, поло­же­ние зна­чи­тель­но изме­ни­лось и рав­но­ве­сие на море было вос­ста­нов­ле­но. Лакеде­мо­няне опять испу­га­лись, решив с новой энер­ги­ей про­дол­жать вой­ну, для кото­рой тре­бо­ва­лись искус­ный вое­на­чаль­ник и более зна­чи­тель­ные, чем преж­де, силы, и посла­ли коман­до­вать на море Лисанд­ра. При­быв в Эфес, Лисандр встре­тил там рас­по­ло­же­ние к себе и пол­ную пре­дан­ность Спар­те. Само­му же горо­ду при­хо­ди­лось туго: посто­ян­ное обще­ние с вар­ва­ра­ми и про­ник­но­ве­ние пер­сид­ских обы­ча­ев гро­зи­ло реши­тель­ным воз­об­ла­да­ни­ем вар­вар­ско­го нача­ла. Город со всех сто­рон был окру­жен лидий­ски­ми вла­де­ни­я­ми, и пер­сид­ские вое­на­чаль­ни­ки подол­гу жили в нем. Лисандр рас­по­ло­жил­ся лаге­рем, при­ка­зал со всех сто­рон стя­нуть к Эфе­су гру­зо­вые суда, открыл верфь для построй­ки три­ер, воз­об­но­вил тор­гов­лю в гава­ни и работу ремес­лен­ни­ков на пло­ща­ди. В домах и мастер­ских заки­пе­ла работа, и, бла­го­да­ря Лисанд­ру, с того вре­ме­ни Эфес стал меч­тать о вли­я­нии и силе, каки­ми он обла­да­ет теперь.

4. Узнав, что Кир, сын царя, при­был в Сар­ды, Лисандр отпра­вил­ся туда для пере­го­во­ров с ним и с обви­не­ни­ем про­тив Тис­са­фер­на, кото­рый, полу­чив при­ка­за­ние помо­гать лакеде­мо­ня­нам и вытес­нить афи­нян с моря, как гово­ри­ли, по нау­ще­нию Алки­ви­а­да дей­ст­во­вал вяло и губил спар­тан­ский флот сво­ей ску­по­стью. Кир охот­но при­слу­ши­вал­ся к обви­не­ни­ям про­тив Тис­са­фер­на и ко всем слу­хам, кото­рые его чер­ни­ли, ибо Тис­са­ферн был не толь­ко пороч­ным чело­ве­ком, но и его лич­ным вра­гом. Сло­ва Лисанд­ра и его мане­ра дер­жать­ся рас­по­ло­жи­ли Кира к спар­тан­ско­му вое­на­чаль­ни­ку; сво­им уго­д­ли­вым тоном Лисандр окон­ча­тель­но пле­нил юно­шу и вну­шил ему наме­ре­ние про­дол­жать вой­ну. Когда Лисандр уже соби­рал­ся уез­жать, Кир, уго­щая его, убеж­дал не отвер­гать его бла­го­склон­но­сти и про­сить, чего он толь­ко хочет, пото­му что ему ни в чем не будет отка­за. «Если ты так добр ко мне, Кир, — ска­зал Лисандр, — про­шу тебя, при­бавь моря­кам к их жало­ва­нию по обо­лу, чтобы они полу­ча­ли по четы­ре обо­ла вме­сто трех». В вос­тор­ге от често­лю­би­вой щед­ро­сти Лисанд­ра, Кир рас­по­рядил­ся выдать ему десять тысяч дари­ков. Тот употре­бил их на выда­чу доба­воч­но­го обо­ла моря­кам и так про­сла­вил­ся этим, что очень ско­ро вра­же­ские кораб­ли опу­сте­ли. Бо́льшая часть моря­ков пере­хо­ди­ла к тому, кто пла­тил боль­ше, а остав­ши­е­ся, работая спу­стя рука­ва и бун­туя, толь­ко достав­ля­ли еже­днев­ные непри­ят­но­сти сво­им началь­ни­кам. Мор­ско­го сра­же­ния, одна­ко, Лисандр боял­ся, несмот­ря на то, что сокра­тил чис­ло вра­гов и ухуд­шил их поло­же­ние: ему был стра­шен Алки­ви­ад, чело­век реши­тель­ный, имев­ший мно­го кораб­лей и не про­иг­рав­ший до тех пор ни одно­го сра­же­ния ни на суше, ни на море.

5. Алки­ви­ад, отплы­вая с Само­са в Фокею, оста­вил началь­ни­ком флота корм­че­го Антио­ха. Антиох, желая оскор­бить Лисанд­ра, сме­ло вошел на двух три­е­рах в Эфес­скую гавань и под кри­ки и хохот сво­их моря­ков быст­ро про­плыл мимо сто­яв­ших на яко­ре вра­же­ских судов. Раздо­са­до­ван­ный Лисандр погнал­ся за ним сна­ча­ла на несколь­ких три­е­рах, но, увидев, что афи­няне соби­ра­ют­ся вый­ти на помощь сво­им, вывел в море и дру­гие кораб­ли. В кон­це кон­цов завя­зал­ся мор­ской бой. Победи­те­лем остал­ся Лисандр, захва­тив­ший пят­на­дцать три­ер и воз­двиг­ший тро­фей. В Афи­нах Народ­ное собра­ние, раз­гне­вав­шись на Алки­ви­а­да за это пора­же­ние, отре­ши­ло его от долж­но­сти, а вои­ны на Само­се ста­ли откры­то поно­сить его, и, слы­ша гром­кую хулу, он отплыл из лаге­ря в Хер­со­нес. Так сра­же­ние, само по себе ничтож­ное, ста­ло зна­ме­ни­тым из-за постиг­ше­го Алки­ви­а­да несча­стья.

Созвав в Эфес пред­ста­ви­те­лей от горо­дов, кото­рых он счи­тал наи­бо­лее разум­ны­ми и отваж­ны­ми сре­ди сограж­дан, Лисандр впер­вые вну­шил им мысль о пере­во­ро­те и созда­нии вла­сти деся­ти⁶, кото­рая впо­след­ст­вии и уста­но­ви­лась при его содей­ст­вии. Он убеж­дал этих людей объ­еди­нить­ся в тай­ные обще­ства и вни­ма­тель­но наблюдать за состо­я­ни­ем государ­ст­вен­ных дел, обе­щая одно­вре­мен­но с кру­ше­ни­ем Афин уни­что­жить демо­кра­тию и дать им неогра­ни­чен­ную власть в род­ном горо­де. Его дела вну­ша­ли дове­рие к этим обе­ща­ни­ям: и преж­де он воз­во­дил сво­их дру­зей и госте­при­им­цев на высо­кие и почет­ные долж­но­сти, пору­чал им коман­до­ва­ние вой­ска­ми, ради их выго­ды ста­но­вил­ся соучаст­ни­ком их неспра­вед­ли­вых и оши­боч­ных дей­ст­вий. Взо­ры всех были устрем­ле­ны на него, все угож­да­ли ему и выра­жа­ли глу­бо­кую пре­дан­ность, рас­счи­ты­вая, что под его началь­ст­вом они достиг­нут все­го, даже того, что кажет­ся недо­ся­гае­мым. Поэто­му Кал­ли­кра­ти­да, явив­ше­го­ся на сме­ну Лисанд­ру коман­до­вать фло­том, сра­зу при­ня­ли непри­вет­ли­во, а впо­след­ст­вии, когда он дока­зал свое исклю­чи­тель­ное бла­го­род­ство и спра­вед­ли­вость, все же были недо­воль­ны его вла­стью — про­стой, бес­хит­рост­ной, истин­но дорий­ской. Они диви­лись ему, как пре­крас­ной ста­туе героя, но тос­ко­ва­ли по Лисанд­ру с его рве­ни­ем, пре­дан­но­стью дру­зьям и уме­ни­ем доста­вить им выго­ду. Когда Лисандр отплы­вал, его про­во­жа­ли с отча­я­ни­ем и сле­за­ми.

6. Лисандр еще более настро­ил сво­их при­вер­жен­цев про­тив Кал­ли­кра­ти­да, ото­слав назад в Сар­ды оста­ток тех денег, кото­рые Кир дал ему на содер­жа­ние флота. Он ска­зал Кал­ли­кра­ти­ду, что если ему угод­но, пусть сам попро­сит денег и поза­бо­тит­ся о том, как содер­жать вои­нов. Нако­нец, перед самым отплы­ти­ем, он тор­же­ст­вен­но заявил Кал­ли­кра­ти­ду, что пере­да­ет ему флот, кото­рый явля­ет­ся гос­по­ди­ном моря. Тот, желая поло­жить конец это­му пусто­му хва­стов­ству, спро­сил: «Поче­му же тебе не оста­вить Самос сле­ва и не плыть в Милет, чтобы там пере­дать мне три­е­ры? Если мы гос­под­ст­ву­ем на море, то можем без опа­се­ния плыть мимо засев­ших на Само­се вра­гов». На это Лисандр отве­тил, что фло­том коман­ду­ет не он, а Кал­ли­кра­тид, и отплыл в Пело­пон­нес, оста­вив сво­его пре­ем­ни­ка в боль­шом затруд­не­нии. Кал­ли­кра­тид при­ехал без денег и не мог решить­ся силою взять их с горо­дов, кото­рым и без того при­хо­ди­лось туго. Оста­ва­лось оби­вать поро­ги цар­ских вое­на­чаль­ни­ков и про­сить, как про­сил Лисандр. Мень­ше, чем кто-либо иной, был спо­со­бен на это Кал­ли­кра­тид, неза­ви­си­мый и гор­дый чело­век, счи­тав­ший, что для гре­ков достой­нее поне­сти пора­же­ние от сво­их же сооте­че­ст­вен­ни­ков, чем с протя­ну­той рукой бро­дить у поро­га вар­ва­ров и льстить этим людям, у кото­рых, кро­ме груды золота, нет ника­ких досто­инств. Нахо­дясь, одна­ко, в без­вы­ход­ном поло­же­нии, он был вынуж­ден отпра­вить­ся в Лидию, явил­ся пря­мо во дво­рец Кира и велел доло­жить ему, что при­шел наварх⁷ Кал­ли­кра­тид, кото­рый хочет с ним гово­рить. «Сей­час Киру неко­гда, чуже­стра­нец: он пьет вино», — отве­тил ему один из при­врат­ни­ков. «Пустя­ки, — про­сто­душ­но воз­ра­зил Кал­ли­кра­тид, — я постою и подо­жду, пока он кон­чит пить». Его при­ня­ли за неоте­сан­но­го муж­ла­на, и он ушел, осме­ян­ный вар­ва­ра­ми. Явив­шись во вто­рой раз, он сно­ва не был допу­щен и в гне­ве уехал в Эфес, осы­пая про­кля­ти­я­ми тех, кто впер­вые поз­во­лил вар­ва­рам изде­вать­ся над собой и научил их чва­нить­ся сво­им богат­ст­вом. Он поклял­ся спут­ни­кам, что как толь­ко вер­нет­ся в Спар­ту, сде­ла­ет все для вос­ста­нов­ле­ния мира меж­ду гре­ка­ми, чтобы впредь они вну­ша­ли вар­ва­рам ужас и пере­ста­ли обра­щать­ся к ним за помо­щью в борь­бе друг про­тив дру­га.

7. Но Кал­ли­кра­тид, чей образ мыс­лей был досто­ин лакеде­мо­ня­ни­на и кто по сво­ей спра­вед­ли­во­сти, вели­ко­ду­шию и муже­ству мог сопер­ни­чать с пер­вы­ми людь­ми Гре­ции, в ско­ром вре­ме­ни был раз­бит в мор­ском сра­же­нии при Арги­нус­ских ост­ро­вах и погиб.

Дела союз­ни­ков пошат­ну­лись, и они отпра­ви­ли в Спар­ту посоль­ство про­сить в навар­хи Лисанд­ра, обе­щая, что они энер­гич­нее возь­мут­ся за дело под его началь­ст­вом. Кир послал такую же прось­бу. По зако­ну один и тот же чело­век не мог быть навар­хом два­жды, но лакеде­мо­ня­нам не хоте­лось отка­зы­вать союз­ни­кам, и они облек­ли зва­ни­ем навар­ха неко­е­го Ара­ка, а Лисанд­ра отпра­ви­ли как бы его помощ­ни­ком, а на деле — глав­но­ко­ман­дую­щим. Боль­шин­ство из тех, кто при­ни­мал уча­стие в управ­ле­нии и поль­зо­вал­ся вла­стью в горо­дах, дав­но уже жда­ли его появ­ле­ния: при нем они рас­счи­ты­ва­ли еще более уси­лить свою власть, окон­ча­тель­но упразд­нив демо­кра­ти­че­ское прав­ле­ние. Тем же, кому нра­ви­лись в пра­ви­те­ле про­стота и бла­го­род­ство, Лисандр по срав­не­нию с Кал­ли­кра­ти­дом казал­ся лука­вым софи­стом: на войне он шел к цели боль­шею частью путем обма­на, пре­воз­но­сил спра­вед­ли­вость, если это было ему выгод­но, а в про­тив­ном слу­чае объ­яв­лял пре­крас­ным полез­ное, счи­тал, что по самой при­ро­де сво­ей прав­да не луч­ше лжи, но отда­вал честь той или дру­гой, в зави­си­мо­сти от выго­ды, какую они спо­соб­ны при­не­сти. Когда ему гово­ри­ли, что потом­кам Герак­ла не подо­ба­ет доби­вать­ся побед при помо­щи хит­ро­сти, он отве­чал на эти упре­ки пре­зри­тель­ным сме­хом. «Где льви­ная шку­ра⁸ корот­ка, там надо под­шить лисью», — гово­рил он.

8. Подоб­ным обра­зом, как сооб­ща­ют, дер­жал он себя и во вре­мя собы­тий в Миле­те. Когда его дру­зья и госте­при­им­цы, кото­рым он обе­щал уни­что­жить демо­кра­тию и изгнать их про­тив­ни­ков, изме­ни­ли свой образ мыс­лей и при­ми­ри­лись с вра­га­ми, он при­тво­рял­ся на людях, что раду­ет­ся это­му и сам при­ни­ма­ет уча­стие в при­ми­ре­нии, но с гла­зу на глаз бра­нил и поно­сил сво­их дру­зей, под­стре­кая их к напа­де­нию на народ. Когда же он увидел, что начи­на­ет­ся вос­ста­ние, то устре­мил­ся в город на помощь мятеж­ни­кам, но на пер­вых же встре­тив­ших­ся ему вос­став­ших гроз­но при­крик­нул, гро­мо­глас­но обе­щая их нака­зать, сто­рон­ни­кам же демо­кра­тии велел обо­д­рить­ся и не ждать для себя ниче­го дур­но­го в его при­сут­ст­вии. Так лице­ме­рил он, появ­ля­ясь в раз­ных личи­нах, ибо хотел, чтобы наи­бо­лее вли­я­тель­ные и пре­дан­ные наро­ду люди не бежа­ли, а оста­лись в горо­де и были уби­ты. Так и слу­чи­лось. Все, кто поло­жил­ся на его заве­ре­ния, были пере­ре­за­ны. Анд­ро­клид вспо­ми­на­ет его сло­ва, изоб­ли­чаю­щие лег­кость, с какой Лисандр отно­сил­ся к клят­вам: он сове­то­вал, сооб­ща­ет Анд­ро­клид, обма­ны­вать взрос­лых людей клят­ва­ми, как детей играль­ны­ми костя­ми, сле­дуя при­ме­ру Поли­кра­та Самос­ско­го. И это отнюдь не похваль­но. Вое­на­чаль­ник не дол­жен был под­ра­жать тиран­ну, и не по-лакон­ски было отно­сить­ся к богам, как к непри­я­те­лю, и даже с еще боль­шей дер­зо­стью, пото­му что клят­ву, дан­ную вра­гу, нару­ша­ют из стра­ха перед ним, а дан­ную богу — из пре­не­бре­же­ния к нему.

9. Кир при­гла­сил Лисанд­ра в Сар­ды, дал ему денег, обе­щал позд­нее дать еще и, желая доста­вить ему удо­воль­ст­вие, с юно­ше­ским лег­ко­мыс­ли­ем заявил, что если ниче­го не полу­чит от отца, пустит в ход соб­ст­вен­ные сред­ства. Если у него ниче­го не оста­нет­ся, ска­зал он, он разо­бьет свой сде­лан­ный из золота и сереб­ра трон, сидя на кото­ром, он зани­мал­ся государ­ст­вен­ны­ми дела­ми. В заклю­че­ние, отправ­ля­ясь в Мидию к отцу, он пору­чил Лисанд­ру соби­рать пода­ти с горо­дов и дове­рил ему управ­ле­ние. На про­ща­нье он про­сил его не всту­пать на море в сра­же­ние с афи­ня­на­ми, пока он не вер­нет­ся, вер­нуть­ся же обе­щал с боль­шим чис­лом кораб­лей из Фини­кии и Кили­кии. После это­го он отпра­вил­ся к царю. Лисандр, не будучи в состо­я­нии ни сра­жать­ся с вра­же­ским фло­том, почти рав­ным по силам его соб­ст­вен­но­му, ни сидеть без дела с таким чис­лом кораб­лей, снял­ся с яко­ря, завла­дел несколь­ки­ми ост­ро­ва­ми и, выса­див­шись, про­из­вел набег на Эги­ну и Сала­мин. Появив­шись в Атти­ке, он после при­вет­ст­вий Агиду⁹ (тот спу­стил­ся к нему из Деке­лии) пока­зал сухо­пут­но­му вой­ску, здесь нахо­див­ше­му­ся, свой мощ­ный флот, с кото­рым-де он, хозя­ин моря, может плыть, куда ему угод­но. Узнав, одна­ко, что афи­няне соби­ра­ют­ся отпра­вить­ся за ним в пого­ню, он дру­гим путем, меж­ду ост­ро­ва­ми, убе­жал в Азию. Най­дя Гел­лес­понт лишен­ным охра­ны, он оса­дил Ламп­сак с моря, а Форак с пешим вой­ском напра­вил­ся туда же и под­сту­пил к город­ским сте­нам. Взяв Ламп­сак штур­мом, Лисандр отдал его на раз­граб­ле­ние вои­нам.

Как раз в это вре­мя афин­ский флот чис­лен­но­стью в сто восемь­де­сят три­ер при­стал к Эле­ун­ту на Хер­со­не­се. Узнав о паде­нии Ламп­са­ка, афи­няне тот­час же отпра­ви­лись в Сест. Запас­шись там про­ви­ан­том, они зашли в Эгос­пота­мы, про­тив кото­рых, у Ламп­са­ка, еще сто­ял на яко­ре непри­я­тель. Сре­ди про­чих афин­ских вое­на­чаль­ни­ков нахо­дил­ся и Филокл, убедив­ший когда-то афи­нян при­нять поста­нов­ле­ние о том, чтобы каж­до­му воен­но­плен­но­му отру­ба­ли боль­шой палец на пра­вой руке, дабы они мог­ли гре­сти, но не были в состо­я­нии дер­жать копье.

10. В этот день все отды­ха­ли, рас­счи­ты­вая сра­зить­ся на сле­дую­щий день. Хотя у Лисанд­ра было на уме дру­гое, но, слов­но и в самом деле соби­ра­ясь начать сра­же­ние с наступ­ле­ни­ем дня, он при­ка­зал мат­ро­сам и корм­чим взой­ти с рас­све­том на три­е­ры, занять свои места и мол­ча ждать его рас­по­ря­же­ний. Такую же тиши­ну долж­ны были соблюдать и выстро­ен­ные у моря пехо­тин­цы. Когда взо­шло солн­це, афи­няне выплы­ли сомкну­тым стро­ем и ста­ли вызы­вать вра­га на бит­ву. Кораб­ли Лисанд­ра сто­я­ли носа­ми к непри­я­те­лю, и посад­ка про­из­веде­на была еще ночью, одна­ко он не дви­нул­ся с места и