Речи

Речь против Гая Верреса

[В суде, первая сессия, 5 августа 70 г. до н. э.]

Гай Веррес, намест­ник в про­вин­ции Сици­лии в 73—71 гг., был в нача­ле 70 г. при­вле­чен город­ски­ми общи­на­ми Сици­лии к суду на осно­ва­нии Кор­не­ли­е­ва зако­на о вымо­га­тель­стве, про­веден­но­го Сул­лой. Обви­не­ние охва­ты­ва­ло хище­ния, взя­точ­ни­че­ство, непра­вый суд, пре­вы­ше­ние вла­сти, оскорб­ле­ние рели­гии. Город­ские общи­ны пору­чи­ли под­дер­жи­вать обви­не­ние Цице­ро­ну, быв­ше­му в 75 г. кве­сто­ром в Лили­бее (запад­ная Сици­лия). Сум­ма иска была опре­де­ле­на в 100000000 сестер­ци­ев.

Речи, пред­на­зна­чав­ши­е­ся Цице­ро­ном для вто­ро­го слу­ша­ния дела и впо­след­ст­вии обра­ботан­ные им, выпу­стил в свет его воль­ноот­пу­щен­ник Марк Тул­лий Тирон. Весь мате­ри­ал был разде­лен на пять «книг»; грам­ма­ти­ки впо­след­ст­вии дали им назва­ния, при­ня­тые и ныне. Речи напи­са­ны так, слов­но дело слу­ша­ет­ся в суде в при­сут­ст­вии обви­ня­е­мо­го. В насто­я­щем изда­нии поме­ще­ны «кни­ги» IV и V. В IV «кни­ге» (речь 3) речь идет о похи­ще­нии Верре­сом ста­туй богов и про­из­веде­ний искус­ства, при­над­ле­жав­ших как част­ным лицам, так и город­ским общи­нам, и об ограб­ле­нии хра­мов. V «кни­га» (речь 4) по сво­е­му содер­жа­нию выхо­дит за рам­ки обви­не­ния о вымо­га­тель­стве и состо­ит из двух частей: в пер­вой гово­рит­ся о мни­мых заслу­гах Верре­са как вое­на­чаль­ни­ка, во вто­рой — о неза­кон­ных каз­нях коман­ди­ров воен­ных кораб­лей и рим­ских граж­дан. Речь эта содер­жит заклю­чи­тель­ную часть, отно­ся­щу­ю­ся ко всем пяти речам.

(I, 1) Чего все­го более надо было желать, судьи, что все­го более долж­но было смяг­чить нена­висть к ваше­му сосло­вию и раз­ве­ять дур­ную сла­ву, тяго­те­ю­щую над суда­ми, то не по реше­нию людей, а, мож­но ска­зать, по воле богов даро­ва­но и вру­че­но вам в столь ответ­ст­вен­ное для государ­ства вре­мя. Ибо уже уста­но­ви­лось гибель­ное для государ­ства, а для вас опас­ное мне­ние, кото­рое не толь­ко в Риме, но и сре­ди чуже­зем­ных наро­дов пере­да­ет­ся из уст в уста, — буд­то при нынеш­них судах ни один чело­век, рас­по­ла­гаю­щий день­га­ми, как бы вино­вен он ни был, осуж­ден быть не может. (2) И вот, в годи­ну испы­та­ний для ваше­го сосло­вия и для ваших судов¹, когда под­готов­ле­ны люди, кото­рые реча­ми на сход­ках и вне­се­ни­ем зако­нов будут ста­рать­ся раз­жечь эту нена­висть к сена­ту, перед судом пред­стал Гай Веррес, чело­век, за свой образ жиз­ни и поступ­ки обще­ст­вен­ным мне­ни­ем уже осуж­ден­ный, но ввиду сво­его богат­ства, по его соб­ст­вен­ным рас­че­там и утвер­жде­ни­ям, оправ­дан­ный. Я же взял­ся за это дело, судьи, по воле рим­ско­го наро­да и в оправ­да­ние его чая­ний, отнюдь не для того, чтобы уси­лить нена­висть к ваше­му сосло­вию, но дабы изба­вить всех нас от бес­сла­вия. Ибо я к суду при­влек тако­го чело­ве­ка, чтобы вы выне­сен­ным ему при­го­во­ром мог­ли вос­ста­но­вить утра­чен­ное ува­же­ние к судам, вер­нуть себе рас­по­ло­же­ние рим­ско­го наро­да, удо­вле­тво­рить тре­бо­ва­ния чуже­зем­ных наро­дов. Это — рас­хи­ти­тель каз­ны², угне­та­тель Азии и Пам­фи­лии, гра­би­тель под видом город­ско­го пре­то­ра, бич и губи­тель про­вин­ции Сици­лии. (3) Если вы выне­се­те ему стро­гий и бес­при­страст­ный при­го­вор, то авто­ри­тет, кото­рым вы долж­ны обла­дать, будет упро­чен; но если его огром­ные богат­ства возь­мут верх над доб­ро­со­вест­но­стью и чест­но­стью судей, я все-таки достиг­ну одно­го: все увидят, что в государ­стве не ока­за­лось суда, а не что для судей не нашлось под­суди­мо­го, а для под­суди­мо­го — обви­ни­те­ля.

(II) Лич­но о себе я приз­на́юсь, судьи: хотя Гай Веррес как на суше, так и на море стро­ил мне мно­го коз­ней³, из кото­рых одних я избе­жал бла­го­да­ря сво­ей бди­тель­но­сти, а дру­гие отра­зил бла­го­да­ря ста­ра­ни­ям и пре­дан­но­сти сво­их дру­зей, все же мне, по мое­му мне­нию, нико­гда не гро­зи­ла такая боль­шая опас­ность и нико­гда не испы­ты­вал я тако­го стра­ха, как теперь, во вре­мя само­го́ слу­ша­ния это­го дела. (4) И меня вол­ну­ет не столь­ко напря­жен­ное вни­ма­ние, с каким ждут моей обви­ни­тель­ной речи, и такое огром­ное сте­че­ние наро­да, — хотя и это очень и очень сму­ща­ет меня — сколь­ко те пре­да­тель­ские коз­ни, кото­рые Гай Веррес одно­вре­мен­но стро­ит мне, вам, пре­то­ру Манию Глаб­ри­о­ну, рим­ско­му наро­ду, союз­ни­кам, чуже­зем­ным наро­дам и, нако­нец, сена­тор­ско­му сосло­вию и зва­нию. Вот что он гово­рит: пусть боит­ся тот, кто награ­бил лишь столь­ко, что это­го может хва­тить ему одно­му, сам же он награ­бил столь­ко, что это­го хва­тит мно­гим; по его сло­вам, нет свя­ты­ни, на кото­рую нель­зя было бы посяг­нуть, нет кре­по­сти, кото­рою нель­зя было бы овла­деть за день­ги⁴. (5) Если бы дер­зо­сти его попы­ток соот­вет­ст­во­ва­ло его уме­ние дей­ст­во­вать тай­ком, то ему, пожа­луй, когда-нибудь и уда­лось бы в чем-либо нас обма­нуть. Но, по сча­стью, с его необы­чай­ной наг­ло­стью соче­та­ет­ся исклю­чи­тель­ная глу­пость: как он ранее откры­то рас­хи­щал день­ги, так и теперь, наде­ясь под­ку­пить суд, он сооб­ща­ет о сво­их замыс­лах и попыт­ках всем и каж­до­му. По его сло­вам, он толь­ко один раз за всю свою жизнь стру­сил — тогда, когда я при­влек его к суду: он лишь недав­но вер­нул­ся из про­вин­ции, нена­висть к нему и его дур­ная сла­ва были не недав­не­го про­ис­хож­де­ния, а ста­ры­ми и дав­ниш­ни­ми, и как раз это вре­мя ока­за­лось небла­го­при­ят­ным для под­ку­па судей⁵. (6) Но вот, когда я испро­сил для себя очень малый срок, чтобы про­из­ве­сти след­ст­вие в Сици­лии, он немед­лен­но нашел чело­ве­ка, кото­рый для рас­сле­до­ва­ния дела в Ахайе потре­бо­вал для себя срок, мень­ший на два дня, но чело­век этот отнюдь не наме­ре­вал­ся сво­им доб­ро­со­вест­ным отно­ше­ни­ем к делу и настой­чи­во­стью достиг­нуть того же, чего доби­вал­ся я сво­им трудом и ценой бес­сон­ных ночей. Ведь этот ахей­ский сле­до­ва­тель не дое­хал даже до Брун­ди­сия, тогда как я в тече­ние пяти­де­ся­ти дней иско­ле­сил всю Сици­лию, соби­рая запи­си об обидах, при­чи­нен­ных как насе­ле­нию в целом, так и отдель­ным лицам⁶. Таким обра­зом, вся­ко­му ясно, что Веррес искал чело­ве­ка не для того, чтобы тот при­влек сво­его обви­ня­е­мо­го к суду, но дабы он отнял у суда вре­мя, пре­до­став­лен­ное мне.

(III, 7) Теперь этот наг­лей­ший и без­рас­суд­ней­ший чело­век пони­ма­ет, что я явил­ся в суд настоль­ко под­готов­лен­ным и зна­ко­мым с делом, что не толь­ко вы одни услы­ши­те мой рас­сказ о его хище­ни­ях и гнус­ных поступ­ках, но их воочию увидят все. Он видит, что свиде­те­ля­ми его дер­зо­сти явля­ют­ся мно­гие сена­то­ры; видит мно­гих рим­ских всад­ни­ков и мно­гих граж­дан и союз­ни­ков, кото­рым он нанес тяж­кие обиды; видит так­же, что мно­гие дру­же­ст­вен­ные нам город­ские общи­ны при­сла­ли мно­же­ство столь ува­жае­мых пред­ста­ви­те­лей, обле­чен­ных пол­но­мо­чи­я­ми от насе­ле­ния. (8) Хотя это и так, он все же настоль­ко дур­но­го мне­ния обо всех чест­ных людях и счи­та­ет сена­тор­ские суды настоль­ко испор­чен­ны­ми и про­даж­ны­ми, что во все­услы­ша­ние гово­рит о себе: он не без при­чи­ны был жаден к день­гам, так как день­ги — он видит это по опы­ту — очень силь­ное сред­ство защи­ты; он, что было осо­бен­но труд­но, купил даже вре­мя для суда над собой, чтобы ему лег­че было впо­след­ст­вии купить осталь­ное, дабы ему, коль ско­ро он никак не мог уйти от гроз­ных обви­не­ний, уда­лось спа­стись от бури, свя­зан­ной с ран­ним сро­ком раз­бо­ра его дела в суде. (9) Имей он хоть какую-либо надеж­ду, не гово­рю уже — на правоту сво­его дела, но хотя бы на чье-либо чест­ное заступ­ни­че­ство или на чье-нибудь крас­но­ре­чие или вли­я­ние, он, конеч­но, не стал бы при­бе­гать ко всем воз­мож­ным сред­ствам и не пустил­ся бы на розыс­ки их; он не настоль­ко пре­зи­рал бы сена­тор­ское сосло­вие, не настоль­ко пре­не­бре­гал бы им, чтобы по сво­е­му усмот­ре­нию выби­рать из чис­ла чле­нов сена­та дру­го­го обви­ня­е­мо­го⁷, чье дело долж­но было бы раз­би­рать­ся до его дела, пока он успе­ет под­гото­вить все, что нуж­но.

(10) По все­му это­му мне лег­ко дога­дать­ся, на что он наде­ет­ся и что замыш­ля­ет; но поче­му он так уве­рен в успе­хе при слу­ша­нии дела перед лицом это­го пре­то­ра и это­го сове­та судей, я, пра­во, понять не могу. Я пони­маю одно (и рим­ский народ тоже выска­зал свое мне­ние во вре­мя отво­да судей⁸): всю свою надеж­ду на спа­се­ние Веррес воз­ла­гал на день­ги, и если это сред­ство защи­ты будет у него отня­то, ему уже не помо­жет ничто. (IV) В самом деле, мож­но ли пред­ста­вить себе столь вели­кое даро­ва­ние, столь заме­ча­тель­ный дар сло­ва и такое крас­но­ре­чие, кото­рое было бы в состо­я­нии хотя бы в одном отно­ше­нии оправ­дать его образ жиз­ни, запят­нан­ный столь­ки­ми поро­ка­ми и гнус­но­стя­ми и уже дав­но еди­но­глас­но все­ми осуж­ден­ный? (11) Даже если обой­ти мол­ча­ни­ем гряз­ные и позор­ные про­ступ­ки его моло­до­сти, то к чему ино­му све­лась его кве­сту­ра, пер­вая почет­ная долж­ность, как не к тому, что он украл у Гнея Кар­бо­на, чьим кве­сто­ром он был, казен­ные день­ги, огра­бил и пре­дал сво­его кон­су­ла, бро­сил вой­ско, поки­нул про­вин­цию, оскор­бил свя­тость отно­ше­ний, нала­гае­мых жре­би­ем? Как легат он был бичом всей Азии и Пам­фи­лии; в этих про­вин­ци­ях он огра­бил мно­го домов, мно­же­ство горо­дов и все хра­мы; тогда же он по отно­ше­нию к Гнею Дола­бел­ле повто­рил свое преж­нее пре­ступ­ле­ние вре­мен кве­сту­ры; сво­им зло­де­я­ни­ем он навлек нена­висть на чело­ве­ка, у кото­ро­го был лега­том и про­кве­сто­ром, и не толь­ко поки­нул его в самое опас­ное вре­мя, но и напал на него и его пре­дал. (12) Как город­ской пре­тор он огра­бил хра­мы и обще­ст­вен­ные зда­ния и, вме­сте с тем, как судья, вопре­ки обще­при­ня­то­му поряд­ку, при­суж­дал и разда­вал иму­ще­ства и вла­де­ния⁹.

Но самые мно­го­чис­лен­ные и самые важ­ные дока­за­тель­ства и следы всех сво­их поро­ков он оста­вил в про­вин­ции Сици­лии, кото­рую он в тече­ние трех лет так истер­зал и разо­рил, что ее совер­шен­но невоз­мож­но вос­ста­но­вить в ее преж­нем состо­я­нии, и она лишь через мно­го лет и с помо­щью непод­куп­ных пре­то­ров, в кон­це кон­цов, види­мо