Речи

Речь в защиту Гая Рабирия,
обвиненного в государственном преступлении

[Перед центуриатскими комициями, 1-я половина 63 г. до н. э.]

При­вле­че­ние Гая Раби­рия к суду по обви­не­нию в государ­ст­вен­ном пре­ступ­ле­нии, как и изгна­ние Цице­ро­на в 58 г., было свя­за­но с борь­бой попу­ля­ров про­тив сенат­ской оли­гар­хии. Попу­ля­ры опи­ра­лись на поло­же­ния, защи­щав­шие непри­кос­но­вен­ность лич­но­сти рим­ско­го граж­да­ни­на, кото­рые тра­ди­ция отно­сит к уло­же­нию децем­ви­ров (V в.), впо­след­ст­вии выра­жен­ные в Вале­ри­е­вом и Пор­ци­е­вых зако­нах (le­ges de ca­pi­te ci­vis Ro­ma­ni): вопрос о смерт­ном при­го­во­ре рим­ско­му граж­да­ни­ну и даже о лише­нии его граж­дан­ских прав под­ле­жал суду цен­ту­ри­ат­ских коми­ций. Поло­же­ния эти были под­твер­жде­ны в 123 г. Сем­п­ро­ни­е­вым зако­ном о про­во­ка­ции, т. е. об апел­ля­ции к наро­ду, при­чем винов­но­му в нару­ше­нии их гро­зи­ла aquae et ig­nis in­ter­dic­tio — кара, носив­шая сакраль­ный и адми­ни­ст­ра­тив­ный харак­тер: лише­ние граж­дан­ских прав и кон­фис­ка­ция иму­ще­ства.

В пер­вой поло­вине 63 г., т. е. через 36 лет, народ­ный три­бун Тит Лаби­ен, чело­век, в то вре­мя при­над­ле­жав­ший к окру­же­нию Гая Юлия Цеза­ря, при­влек пре­ста­ре­ло­го сена­то­ра Гая Раби­рия к суду за это убий­ство. При этом была вос­кре­ше­на уже отжив­шая в то вре­мя про­цеду­ра суда за per­duel­lio, т. е. за тяг­чай­шее государ­ст­вен­ное пре­ступ­ле­ние. В соот­вет­ст­вии с этой про­цеду­рой, дело Раби­рия пред­ва­ри­тель­но было рас­смот­ре­но судом в соста­ве двух чело­век, назна­чен­ных пре­то­ром; эти­ми duo­vi­ri per­duel­lio­nis были Гай Цезарь и его род­ст­вен­ник Луций Юлий Цезарь, быв­ший в 64 г. кон­су­лом. Обви­ня­е­мый, осуж­ден­ный ими на позор­ную казнь (биче­ва­ние и рас­пя­тие на кре­сте), вос­поль­зо­вал­ся пра­вом про­во­ка­ции, т. е. апел­ли­ро­вал к наро­ду и пред­стал перед судом цен­ту­ри­ат­ских коми­ций. В этом, уже окон­ча­тель­ном суде Раби­рия защи­ща­ли Квинт Гор­тен­сий и Цице­рон, гово­рив­ший вто­рым; тогда и была про­из­не­се­на насто­я­щая речь. Про­цесс этот, по свиде­тель­ству исто­ри­ка Дио­на Кас­сия, не был окон­чен, так как пре­тор Квинт Цеци­лий Метелл Целер, не желая допус­кать выне­се­ния при­го­во­ра, спу­стил зна­мя, раз­ве­вав­ше­е­ся на хол­ме Яни­ку­ле, вслед­ст­вие чего цен­ту­ри­ат­ские коми­ции долж­ны были быть рас­пу­ще­ны. В даль­ней­шем обви­не­ние про­тив Гая Раби­рия не было воз­об­нов­ле­но. Таким обра­зом, выступ­ле­ние попу­ля­ров про­тив допу­сти­мо­сти при­ме­не­ния se­na­tus con­sul­tum ul­ti­mum поли­ти­че­ски не уда­лось, и это чрез­вы­чай­ное поста­нов­ле­ние в октяб­ре того же 63 г. было при­ня­то сена­том для борь­бы с дви­же­ни­ем Кати­ли­ны.

(I, 1) Хотя не в моем обы­чае, кви­ри­ты, начи­нать речь с объ­яс­не­ния при­чи­ны, поче­му я защи­щаю того или ино­го чело­ве­ка (ибо вся­кий раз как кому-либо из моих сограж­дан гро­зи­ла опас­ность, я видел в этом доста­точ­но закон­ную при­чи­ну для испол­не­ния дол­га друж­бы), все же, при насто­я­щей защи­те жиз­ни¹, доб­ро­го име­ни и все­го досто­я­ния Гая Раби­рия, я нахо­жу нуж­ным сооб­щить вам о сооб­ра­же­ни­ях, застав­ля­ю­щих меня ока­зать ему эту услу­гу, так как та же при­чи­на, кото­рая мне кажет­ся самой закон­ной для выступ­ле­ния в защи­ту Раби­рия, вам долж­на пока­зать­ся столь же закон­ной для его оправ­да­ния. (2) Если наши дав­ние дру­же­ские отно­ше­ния, высо­кое поло­же­ние обви­ня­е­мо­го, сооб­ра­же­ния чело­веч­но­сти, неиз­мен­ные пра­ви­ла мое­го поведе­ния на про­тя­же­нии всей моей жиз­ни побуди­ли меня защи­щать Гая Раби­рия, то делать это самым рев­ност­ным обра­зом меня заста­ви­ли забота о бла­ге государ­ства, обя­зан­ность кон­су­ла, нако­нец, само кон­суль­ство, вме­сте с кото­рым вы пору­чи­ли мне бла­го государ­ства. Ведь Гая Раби­рия, кви­ри­ты, под­верг­ло опас­но­сти, гро­зя­щей ему смер­тью, не пре­ступ­ле­ние, совер­шен­ное им, не позор­ный образ жиз­ни, не дав­няя заслу­жен­ная им и глу­бо­кая непри­язнь сограж­дан. Нет, чтобы уни­что­жить в государ­стве важ­ней­шее сред­ство защи­ты досто­ин­ства нашей дер­жа­вы, заве­щан­ное нам пред­ка­ми², и чтобы впредь ни авто­ри­тет сена­та, ни кон­суль­ский импе­рий³, ни согла­сие меж­ду чест­ны­ми людь­ми не мог­ли про­ти­во­сто­ять губи­тель­ной язве, угро­жаю­щей граж­да­нам, имен­но затем, нис­про­вер­гая эти уста­нов­ле­ния, и посяг­ну­ли на жизнь одно­го ста­ро­го, немощ­но­го и оди­но­ко­го чело­ве­ка. (3) Итак, если чест­ный кон­сул, видя, что рас­ша­ты­ва­ют­ся и уни­что­жа­ют­ся все устои государ­ства, дол­жен ока­зать помощь отчизне, защи­тить все­об­щее бла­го и досто­я­ние, воз­звать к чест­но­сти граж­дан, а сво­е­му лич­но­му бла­гу пред­по­честь все­об­щее, то чест­ные и стой­кие граж­дане, каки­ми вы пока­за­ли себя во все опас­ные для государ­ства вре­ме­на, так­же долж­ны пре­гра­дить все пути к мяте­жам, создать оплот для государ­ства, при­знать, что выс­ший импе­рий при­над­ле­жит кон­су­лам, что выс­шая муд­рость сосре­дото­че­на в сена­те и что чело­век, сле­до­вав­ший этим пра­ви­лам, досто­ин хва­лы и поче­стей, а не нака­за­ния и каз­ни. (4) Итак, весь труд по защи­те Гая Раби­рия я беру на себя, но усерд­ное жела­ние спа­сти его долж­но быть у нас с вами общим.

(II) Вы долж­ны твер­до знать, кви­ри­ты, что с неза­па­мят­ных вре­мен сре­ди всех дел, кото­рые народ­ный три­бун воз­буж­дал, в кото­рых кон­сул брал на себя защи­ту, кото­рые выно­си­лись на суд рим­ско­го наро­да, не было еще более важ­но­го, более опас­но­го дела, кото­рое потре­бо­ва­ло бы боль­шей осмот­ри­тель­но­сти от вас всех. Ведь это дело, кви­ри­ты, пре­сле­ду­ет лишь одну цель — чтобы впредь в государ­стве не суще­ст­во­ва­ло ни государ­ст­вен­но­го сове­та, ни согла­сия меж­ду чест­ны­ми людь­ми, направ­лен­но­го про­тив пре­ступ­но­го неистов­ства дур­ных граж­дан, ни — в слу­ча­ях край­ней опас­но­сти для государ­ства — убе­жи­ща и защи­ты для все­об­щей непри­кос­но­вен­но­сти. (5) При таком поло­же­нии дел я преж­де все­го, как это и необ­хо­ди­мо, когда столь вели­ка угро­за для жиз­ни, доб­ро­го име­ни и досто­я­ния всех граж­дан, молю Юпи­те­ра Все­бла­го­го Вели­чай­ше­го и дру­гих бес­смерт­ных богов и богинь, чья помощь и под­держ­ка в гораздо боль­шей сте­пе­ни, чем разум и муд­рость людей, пра­вят нашим государ­ст­вом, нис­по­слать нам мир и милость. Я умо­ляю их о том, чтобы свет это­го дня при­нес Гаю Раби­рию спа­се­ние, а государ­ство наше укре­пил. Далее я умо­ляю и закли­наю вас, кви­ри­ты, чья власть усту­па­ет толь­ко все­мо­гу­ще­ству бес­смерт­ных богов: так как в одно и то же вре­мя в ваших руках нахо­дят­ся и от ваше­го голо­со­ва­ния зави­сят и жизнь Гая Раби­рия, глу­бо­ко несчаст­но­го и ни в чем не повин­но­го чело­ве­ка, и бла­го­по­лу­чие наше­го государ­ства, то, решая вопрос об уча­стии чело­ве­ка, про­яви­те свой­ст­вен­ное вам состра­да­ние; решая вопрос о непри­кос­но­вен­но­сти государ­ства, — обыч­ную для вас муд­рость.

(6) А теперь, так как ты, Тит Лаби­ен, поста­рал­ся поста­вить пре­гра­ды мое­му усер­дию как защит­ни­ка и вре­мя, пре­до­став­лен­ное мне и уста­нов­лен­ное для защи­ты, огра­ни­чил все­го полу­ча­сом⁴, я под­чи­нюсь усло­ви­ям обви­ни­те­ля, что явля­ет­ся вели­чай­шей неспра­вед­ли­во­стью, и вла­сти мое­го недру­га, что явля­ет­ся вели­чай­шим несча­стьем. Впро­чем, огра­ни­чи­вая меня этим полу­ча­сом вре­ме­ни, ты остав­ля­ешь мне воз­мож­ность выпол­нить свою зада­чу защит­ни­ка, хотя и не даешь мне высту­пить как кон­су­лу, так как для защи­ты мне почти доста­точ­но это­го вре­ме­ни, а для сето­ва­ний его не хва­тит. (7) Или ты, быть может, нахо­дишь нуж­ным, чтобы я подроб­но отве­тил тебе о свя­щен­ных местах и рощах, осквер­нен­ных, по тво­им сло­вам, Гаем Раби­ри­ем?⁵ Ведь по этой ста­тье обви­не­ния ты нико­гда не гово­рил ниче­го дру­го­го, кро­ме того, что Гай Макр выдви­нул ее про­тив Гая Раби­рия. В свя­зи с этим меня удив­ля­ет, что ты пом­нишь об обви­не­ни­ях, предъ­яв­лен­ных Гаю Раби­рию Мак­ром, его недру­гом, но забыл о при­го­во­ре, выне­сен­ном бес­при­страст­ны­ми судья­ми, дав­ши­ми при­ся­гу. (III, 8) А раз­ве тре­бу­ет длин­ных объ­яс­не­ний обви­не­ние в каз­но­крад­стве и под­жо­ге архи­ва? По это­му обви­не­нию род­ст­вен­ник Гая Раби­рия, Гай Кур­ций, с боль­шим поче­том, в соот­вет­ст­вии с его высо­ки­ми нрав­ст­вен­ны­ми каче­ства­ми, был оправ­дан тор­же­ст­вен­но про­из­не­сен­ным при­го­во­ром; но сам Раби­рий, не гово­рю уже — не был при­вле­чен к суду по этим обви­не­ни­ям; нет, на него не пало даже малей­шее подо­зре­ние, про­тив него не было ска­за­но ни одно­го сло­ва. Тре­бу­ет ли более обсто­я­тель­но­го отве­та обви­не­ние насчет сына его сест­ры? По тво­им сло­вам, Раби­рий убил его, чтобы добить­ся отсроч­ки суда в свя­зи с семей­ным горем. Неуже­ли мож­но пове­рить, чтобы муж его сест­ры был ему доро­же, чем ее сын, и при­том настоль­ко доро­же, чтобы Раби­рий был готов со всей жесто­ко­стью лишить сво­его пле­мян­ни­ка жиз­ни, дабы добить­ся двух­днев­ной отсроч­ки суда над Гаем Кур­ци­ем? Что каса­ет­ся задер­жа­ния чужих рабов, буд­то бы совер­шен­но­го им в нару­ше­ние Фаби­е­ва зако­на⁶, нака­за­ния роз­га­ми и каз­ни рим­ских граж­дан в нару­ше­ние Пор­ци­е­ва зако­на⁷, то сле­ду­ет ли гово­рить об этом подроб­но, когда вся Апу­лия ока­зы­ва­ет Гаю Раби­рию честь сво­им сочув­ст­ви­ем, а Кам­па­ния — сво­ей исклю­чи­тель­ной бла­го­же­ла­тель­но­стью, когда для избав­ле­ния его от гро­зя­щей ему опас­но­сти собра­лись не толь­ко отдель­ные люди, но чуть ли не сами обла­сти стра­ны, при­чем охва­тив­шее их вол­не­ние рас­про­стра­ни­лось и за пре­де­ла­ми и при­том гораздо даль­ше, чем того тре­бо­ва­ли доб­ро­со­сед­ские отно­ше­ния?⁸ Сто­ит ли мне при­во­дить длин­ное объ­яс­не­ние в ответ на то, что напи­са­но в пред­ло­же­нии нало­жить пеню⁹, где гово­рит­ся, что Раби­рий не щадил ни сво­ей, ни чужой стыд­ли­во­сти? (9) Нет, я даже подо­зре­ваю, что Лаби­ен огра­ни­чил меня полу­ча­сом вре­ме­ни имен­но для того, чтобы я не слиш­ком дол­го гово­рил о стыд­ли­во­сти. Итак, тебе понят­но, что пре­до­став­лен­ное тобою полу­ча­са вре­ме­ни мне слиш­ком мно­го для отве­та на эти обви­не­ния, взы­ваю­щие к доб­ро­со­вест­но­сти защит­ни­ка. Вто­рую часть моей речи — об убий­стве Сатур­ни­на — ты поже­лал осо­бен­но огра­ни­чить; меж­ду тем оно взы­ва­ет не к ора­то­ру, тре­буя от него даро­ва­ния, а к кон­су­лу, тре­буя от него помо­щи. (10) Что каса­ет­ся суда за государ­ст­вен­ную изме­ну, в упразд­не­нии кото­ро­го ты то и дело обви­ня­ешь меня, то это обви­не­ние отно­сит­ся ко мне, а не к Раби­рию. О, если бы я, кви­ри­ты, был либо пер­вым, либо един­ст­вен­ным чело­ве­ком, упразд­нив­шим этот суд в нашем государ­стве! О, если бы дея­ние это, в кото­ром он видит пре­ступ­ле­ние, при­нес­ло сла­ву имен­но мне! И в самом деле, чего могу я желать силь­нее, чем в кон­суль­ство свое уда­лить пала­ча с фору­ма и крест с поля?¹⁰ Но эта заслу­га, кви­ри­ты, при­над­ле­жит преж­де все­го нашим пред­кам, кото­рые, изгнав царей, не оста­ви­ли в сво­бод­ном наро­де и следа цар­ской жесто­ко­сти, затем — мно­гим храб­рым мужам, по воле кото­рых ваша сво­бо­да не вну­ша­ет стра­ха жесто­ко­стью каз­ней, а ограж­де­на мило­сер­ди­ем зако­нов.

(IV, 11) Итак, Лаби­ен, кто же из нас дво­их дей­ст­ви­тель­но сто­рон­ник наро­да: ты ли, счи­таю­щий нуж­ным во вре­мя самой народ­ной сход­ки отда­вать рим­ских граж­дан в руки пала­ча и заклю­чать в око­вы, ты ли, при­ка­зы­ваю­щий на Мар­со­вом поле, во вре­мя цен­ту­ри­ат­ских коми­ций, на освя­щен­ном авспи­ци­я­ми¹¹ месте воз­двиг­нуть и водру­зить крест для каз­ни граж­дан, или же я, запре­щаю­щий осквер­нять народ­ную сход­ку при­сут­ст­ви­ем пала­ча, я, тре­бу­ю­щий, чтобы форум рим­ско­го наро­да был очи­щен¹² от сле­дов это­го нече­сти­во­го зло­дей­ства, я, утвер­ждаю­щий, что народ­ную сход­ку сле­ду­ет сохра­нять чистой, поле — свя­щен­ным, всех рим­ских граж­дан — непри­кос­но­вен­ны­ми, пра­ва на сво­бо­ду — нетро­ну­ты­ми? (12) Хорош народ­ный три­бун, страж и защит­ник пра­ва и сво­бо­ды! Пор­ци­ев закон изба­вил всех рим­ских граж­дан от нака­за­ния роз­га­ми; этот состра­да­тель­ный чело­век вво­дит вновь биче­ва­ние. Пор­ци­ев закон защи­тил сво­бо­ду граж­дан от пося­га­тельств лик­то­ра; Лаби­ен, сто­рон­ник наро­да, отдал ее в руки пала­ча. Гай Гракх пред­ло­жил закон¹³, запре­щаю­щий без ваше­го пове­ле­ния выно­сить смерт­ный при­го­вор рим­ско­му граж­да­ни­ну; этот сто­рон­ник наро­да захо­тел, чтобы дуови­ры не толь­ко выно­си­ли без ваше­го пове­ле­ния при­го­вор о судь­бе рим­ско­го граж­да­ни­на, но осуж­да­ли рим­ско­го граж­да­ни­на на смерть даже без слу­ша­ния дела. (13) И ты еще сме­ешь тол­ко­вать мне о Пор­ци­е­вом законе, о Гае Грак­хе, о сво­бо­де этих вот людей, вооб­ще о каких-то сто­рон­ни­ках наро­да, когда ты сам попы­тал­ся не толь­ко необы­чай­ной каз­нью, но и неслы­хан­ной жесто­ко­стью выра­же­ний оскор­бить сво­бо­ду наше­го наро­да, под­верг­нуть испы­та­нию его мяг­ко­сер­де­чие, изме­нить его обы­чаи? Вот ведь сло­ва, кото­рые тебе, мило­серд­но­му чело­ве­ку и сто­рон­ни­ку наро­да, достав­ля­ют удо­воль­ст­вие: «Сту­пай, лик­тор, свя­жи ему руки», — сло­ва, кото­рые не под­хо­дят, не гово­рю уже — к наше­му вре­ме­ни сво­бо­ды и душев­ной мяг­ко­сти, но даже к вре­ме­нам Рому­ла и Нумы Пом­пи­лия. Во вку­се Тарк­ви­ния, над­мен­ней­ше­го и жесто­чай­ше­го царя, эти твои сло­ва, обре­каю­щие на казнь, кото­рые ты, мяг­кий и бла­го­же­ла­тель­ный к наро­ду чело­век, повто­ря­ешь так охот­но: «Заку­тай ему голо­ву, повесь его на зло­ве­щем дере­ве»¹⁴. В нашем государ­стве, кви­ри­ты, дав­но уже утра­ти­ли силу эти сло­ва, не толь­ко поте­ряв­ши­е­ся во тьме веков, но и побеж­ден­ные све­том сво­бо­ды.

(V, 14) Но если бы этот вид судеб­но­го пре­сле­до­ва­ния дей­ст­ви­тель­но слу­жил бла­гу наро­да или если бы в нем была хотя бы малая доля спра­вед­ли­во­сти и закон­но­сти, то неуже­ли Гай Гракх отка­зал­ся бы от него? Види­мо, смерть тво­е­го дяди¹⁵ тебя опе­ча­ли­ла боль­ше, чем Гая Грак­ха — смерть его бра­та, и для тебя смерть дяди, кото­ро­го ты нико­гда не видел, была гор­ше, чем для него смерть его бра­та, с кото­рым он до того жил в пол­ном согла­сии. И ты кара­ешь за смерть дяди в силу того же пра­ва, в силу кото­ро­го он мог бы пре­сле­до­вать тех, кото­рые уби­ли его бра­та, если бы поже­лал дей­ст­во­вать по тво­е­му спо­со­бу. И рим­ский народ, види­мо, горе­вал по это­му Лаби­е­ну, дяде тво­е­му, — кто бы он ни был — так же, как неко­гда горе­вал по Тибе­рию Грак­ху. Или твои род­ст­вен­ные чув­ства более силь­ны, чем род­ст­вен­ные чув­ства Гая Грак­ха, или ты, может быть, пре­вос­хо­дишь его муже­ст­вом, муд­ро­стью, вли­я­ни­ем, авто­ри­те­том, крас­но­ре­чи­ем? Даже если он обла­дал эти­ми каче­ства­ми в самой малой сте­пе­ни, все же в срав­не­нии с тво­и­ми их сле­до­ва­ло бы при­знать выдаю­щи­ми­ся. (15) Но так как Гай Гракх все­ми эти­ми каче­ства­ми дей­ст­ви­тель­но пре­вос­хо­дил всех людей, то как вели­ко, по тво­е­му мне­нию, раз­ли­чие меж­ду тобой и им? Одна­ко Гай Гракх ско­рее согла­сил­ся бы тыся­чу раз уме­реть жесто­чай­шей смер­тью, лишь бы толь­ко не допус­кать на созван­ной им народ­ной сход­ке при­сут­ст­вия пала­ча; ведь пала­чу цен­зор­ские поста­нов­ле­ния вос­пре­ти­ли нахо­дить­ся, не гово­рю уже — на фору­ме, нет, даже под нашим небом, а так­же и дышать нашим возду­хом и жить в горо­де Риме¹⁶. И этот чело­век сме­ет себя назы­вать сто­рон­ни­ком наро­да и гово­рить, что я не забо­чусь о вашем бла­ге, хотя он выис­кал самые раз­но­об­раз­ные жесто­чай­шие спо­со­бы каз­ни и фор­му­лы — не из того, что помни­те вы и ваши отцы, а из лето­пи­сей и из судеб­ни­ков царей¹⁷, меж­ду тем как я все­ми сво­и­ми сила­ми, все­ми помыс­ла­ми, все­ми выска­зы­ва­ни­я­ми и поступ­ка­ми сво­и­ми борол­ся с жесто­ко­стью и про­ти­вил­ся ей! Ведь не согла­си­тесь же вы нахо­дить­ся в таком поло­же­нии, како­го даже рабы, не будь у них надеж­ды на осво­бож­де­ние, никак не мог­ли бы тер­петь. (16) Несча­стье, когда испы­ты­ва­ешь на себе весь позор уго­лов­но­го суда, несча­стье, когда у тебя кон­фис­ку­ют иму­ще­ство, несча­стье — уда­лить­ся в изгна­ние; одна­ко даже в этом бед­ст­вен­ном поло­же­нии чело­век сохра­ня­ет какую-то види­мость сво­бо­ды. Нако­нец, если нам пред­сто­ит уме­реть, то умрем как сво­бод­ные люди — не от руки пала­ча и не с заку­тан­ной голо­вой, и пусть о кре­сте даже не гово­рят — не толь­ко тогда, когда речь зай­дет о лич­но­сти рим­ских граж­дан; нет, они не долж­ны ни думать, ни слы­шать о нем, ни видеть его. Ведь не толь­ко под­верг­нуть­ся тако­му при­го­во­ру и такой каз­ни, но даже ока­зать­ся в таком поло­же­нии, ждать ее, нако­нец, хотя бы слы­шать о ней уни­зи­тель­но для рим­ско­го граж­да­ни­на и вооб­ще для сво­бод­но­го чело­ве­ка. Зна­чит, рабов наших избав­ля­ет от стра­ха перед все­ми эти­ми муче­ни­я­ми милость и одно при­кос­но­ве­ние жез­ла¹⁸, а нас от пор­ки роз­га­ми, от крю­ка¹⁹, нако­нец, от ужас­ной смер­ти на кре­сте не изба­вят ни наши дея­ния, ни про­жи­тая нами жизнь, ни почет­ные долж­но­сти, кото­рые вы нам пре­до­став­ля­ли? (17) Вот поче­му, Лаби­ен, я заяв­ляю или, луч­ше, объ­яв­ляю и с гор­до­стью утвер­ждаю: сво­им разум­ным выступ­ле­ни­ем, муже­ст­вом и авто­ри­те­том я лишил тебя воз­мож­но­сти вести это жесто­кое и наг­лое судеб­ное пре­сле­до­ва­ние, достой­ное не три­бу­на, а царя²⁰