На главную | Античная литература | Овидий

Метаморфозы

Книга XIV

Публий Овидий Назон. Метаморфозы. М., «Художественная литература», 1977.
Перевод с латинского С. В. Шервинского. Примечания Ф. А. Петровского.

10 20 30 40 50 60 70 80 90 100 110 120 130 140 150 160 170 180 190 200 210 220 230 240 250 260 270 280 290 300 310 320 330 340 350 360 370 380 390 400 410 420 430 440 450 460 470 480 490 500 510 520 530 540 550 560 570 580 590 600 610 620 630 640 650 660 670 680 690 700 710 720 730 740 750 760 770 780 790 800 810 820 830 840 850

	Снежную Этну уже, заткнувшую зевы Гигантов, Также циклопов поля, что не знают мотыги и плуга, Коим нужды никогда не бывало в высоких упряжках, Бурно мятущихся вод обитатель эвбеец покинул,
5	Также Занклеи залив, супротивную Регия крепость, Также пролив, что губит суда и, зажат берегами, Делит Авсонии край от границы земли сицилийской. Божеской вскоре рукой прогребя по Тирренскому морю, Главк достиг травоносных холмов и в чертоги Цирцеи,
10	Дочери Солнца, вошел, где дикие звери столпились. Только увидел ее, приветами с ней обменялся. «Бога, богиня, молю, пожалей! — сказал, — ты одна мне Можешь любовь облегчить, коль меня почитаешь достойным. Сколь всемогущество трав велико, Титанида, известно
15	Мне, как нигде никому, ибо сам я чрез них изменился. Знай, чтоб страсти тебе не была непонятна причина, — На италийском брегу супротив Мессании нимфу Скиллу я раз увидал. Стыжусь передать обещанья, Нежности, просьбы мои, заслужившие только презренье.
20	Ты же, коль некая власть в заклинаниях есть, заклинаньем Губы святые встревожь; а если действительней травы, Чья испытана мощь, посильнее мне выбери зелье. Не исцеляй мой недуг, облегчи лишь любовные раны, Не разлюбить я хочу, — но она пусть пыл мой разделит!»
25	Главку Цирцея (вовек не бывало у женщины больше Склонности к пылу любви; в самой ли таилась причина, Или в Венере была, оскорбленной отцовским доносом?) Молвит такие слова: «Домогаться желающей легче, Чающей тех же утех, одинаковым пылом плененной!
30	Ты же достоин. Тебя и без просьб, конечно, позвали б. Только надежду подай, — поверь, позовут и без просьбы. Не сомневайся, в свою красоту не утрачивай веры! Я, например, и богиня, и дочь светозарного Солнца, Чья одинакова мощь в заклинаниях тайных и зельях, —
35	Быть желаю твоей! Презирай презирающих; нежным С нежною будь, и двоих отомстишь ты единым деяньем». Но на попытку ее так Главк отвечает: «Скорее Водоросль будет в горах вырастать и деревья в пучинах, Нежели к Скилле любовь у меня пропадет», — и богиня
40	В негодованье пришла. Поскольку ему не умела Вред нанести и, любя, не хотела, — взгневилась на нимфу Ту, предпочтенную ей. Оскорбясь за отвергнутый пыл свой, Тотчас же стала она с ужасными соками травы Перетирать. Замешав, заклинания шепчет Гекаты.
45	Вот покрывало она голубое надела; и между Льстивого строя зверей из средних выходит покоев. В Регий дорогу держа, что против утесов Занклеи, Вскоре вступила она на шумящее бурями море. Словно на твердый песок, на волны ступни становила
50	И по поверхности вод сухими сбегала ногами. Был там затон небольшой, заходивший под своды пещеры, — Скиллы любимый приют; в то место от моря и неба Летом скрывалась она, когда солнце стояло на высшей Точке, когда от дерев бывают кратчайшими тени.
55	Этот богиня затон отравляет, сквернит чудодейной Смесью отрав; на него она соком зловредного корня Брызжет; темную речь, двусмысленных слов сочетанье, Трижды по девять раз чародейными шепчет устами. Скилла пришла и до пояса в глубь погрузилась затона, —
60	Но неожиданно зрит, что чудовища некие мерзко Лают вкруг лона ее. Не поверив сначала, что стали Частью ее самое, бежит, отгоняет, страшится Песьих дерзостных морд, — но в бегство с собою влечет их. Щупает тело свое, и бедра, и икры, и стопы, —
65	Вместо знакомых частей обретает лишь пасти собачьи. Всё — лишь неистовство псов; промежности нет, но чудовищ Спины на месте ее вылезают из полной утробы. Главк влюбленный рыдал. Цирцеи, слишком враждебно Силу составов своих применившей, объятий бежал он.
70	Скилла осталася там; и лишь только представился случай, Спутников ею лишен был Улисс, на досаду Цирцеи. Также троянцев она корабли потопить собиралась, Да превратилась в скалу; выступает еще и доныне Голый из моря утес, — и его моряки избегают.
75	Вот уж на веслах прошли мимо Скиллы и жадной Харибды Тевкров суда; и уже от прибрежий Авсонии близко Были, когда их отнес к побережью Ливийскому ветер. В сердце своем и в дому приняла там Энея сидонка, Та, что стерпеть не могла супруга-фригийца отплытье
80	И на высоком костре, возводившемся будто для жертвы, Пала на меч: сама обманувшись, других обманула. От новостроенных стен убежав и прибрежий болотных, В Эрикса город придя и встретившись с верным Акестом, Жертву приносит Эней и могилу отца почитает.
85	Те корабли, что Ирида едва не сожгла по приказу Гневной Юноны, он спас; Гиппотада покинул он царство, Земли, где сера дымит, и скалы́ дочерей Ахелоя, Певчих сирен, — и корабль, лишенный кормчего, вывел К Инаримее, потом к Прохитее, потом к Питекузам,
90	Что на бесплодных холмах, — которых от жителей имя. Древле родитель богов, рассердясь на обманы керкопов, На нарушение клятв, на коварные их преступления, Этих людей превратил в животных уродливых, — чтобы Были несхожи они с человеком, но вместе и схожи.
95	Члены он их сократил; опустил и приплюснул им ноздри; Избороздил им лицо, стариковские придал морщины И, целиком все тело покрыв им рыжею шерстью, В этих местах поселил; предварительно речи способность Отнял у их языков, уродившихся для вероломства:
100	Жалобы лишь выражать дозволил им хрипом скрипящим. Эти края миновав, он Партенопейские стены С правой оставил руки, а с левой — Эолова сына Звонкого холм, и в места, что богаты болотной ольхою, На берег Кумский приплыв, к долговечной Сивилле в пещеру
105	Входит и молит ее, чтоб ему по Аверну спуститься К манам отца. Она наконец свой потупленный долу Лик подняла и в бреду прорекла, под наитием бога: «Многого просишь, о муж, величайший делами, который Руку прославил мечом, благочестье — святыми огнями.
110	Все же, троянец, боязнь отреши: исполнится просьба И элизийский приют, последние мира пределы, Узришь, мной предвиден, и родителя призрак любезный. Для добродетели нет недоступной дороги». Сказала, И показала ему золотую Авернской Юноны
115	Ветвь, и велела ее оторвать от ствола. И послушен Был ей Эней и узрел владенья огромного Орка, Видел он предков своих, и предстал ему старческой тенью Духом великий Анхиз. Тех мест познал он законы, Также какие грозят ему бедствия в будущих войнах;
120	И по обратной стезе утомленным взбирается шагом, Кумской Сивиллой ведом, коротал он в беседе дорогу. Свой ужасающий путь в полумраке свершая туманном, Молвил: «Богиня ли ты или божья избранница, только Будешь всегда для меня божеством! Клянусь, я обязан
125	Буду навеки тебе, соизволившей дать мне увидеть Смерти пределы и вновь от увиденной смерти вернуться. Только на воздух опять изойду — за эти заслуги Храм воздвигну тебе и почет окажу фимиамом». Взор обратив на него, со вздохом пророчица молвит:
130	«Я не богиня, о нет; священного ладана честью Смертных не мни почитать. Чтобы ты не блуждал в неизвестном, Ведай, что вечный мне свет предлагался, скончания чуждый, Если бы девственность я подарила влюбленному Фебу. Был он надеждою полн, обольстить уповал он дарами
135	Сердце мое, — “Выбирай, о кумская дева, что хочешь! — Молвил, — получишь ты все!” — и, пыли набравши пригоршню, На бугорок показав, попросила я, глупая, столько Встретить рождения дней, сколь много в той пыли пылинок. Я упустила одно: чтоб юной всегда оставаться!
140	А между тем предлагал он и годы, и вечную юность, Если откроюсь любви. Но Фебов я дар отвергаю, В девах навек остаюсь; однако ж, счастливейший возраст Прочь убежал, и пришла, трясущейся поступью, старость Хилая, — долго ее мне терпеть; уж семь я столетий
145	Пережила; и еще, чтоб сравниться с той пылью, трехсот я Жатв дождаться должна и сборов трехсот виноградных. Время придет, и меня, столь телом обильную, малой Долгие сделают дни; сожмутся от старости члены, Станет ничтожен их вес; никто не поверит, что прежде
150	Нежно пылали ко мне, что я нравилась богу. Пожалуй, Феб не узнает и сам — и от прежней любви отречется. Вот до чего изменюсь! Видна я не буду, но голос Будут один узнавать, — ибо голос мне судьбы оставят». Речи такие вела, по тропе подымаясь, Сивилла.
155	Вот из стигийских краев наружу к Эвбейскому граду Вышел троянец Эней и, как должно, свершив возлиянья, На берег прибыл, еще не носящий кормилицы имя. Здесь пребывал, после долгих трудов и великих мучений, Нерита сын, Макарей, сотоварищ страдальца Улисса.
160	Спутника прежнего он, что на кручах был Этны покинут, Ахеменида, — узнал и, дивясь, что нежданно живого Встретил его, говорит: «Ты случаем или же богом, Ахеменид, сохранен? Почему ты на варварском судне, Будучи греком, плывешь? Куда направляете путь свой?»
165	И вопрошавшему так — не в косматом уже одеянье, В виде своем, без шипов, сшивавших ему покрывало, — Ахеменид отвечал: «Да увижу я вновь Полифемов Зев, откуда текут человеческой крови потоки, Если Итака и дом дороже мне этого судна,
170	Если Энея почту я не так, как отца! Никогда-то Не исчерпаю свою, хоть и выполню все, благодарность, Если дышу, говорю, свет солнца вижу и небо, Все — о, могу ли я стать непризнателен или забывчив? — Он даровал мне; и то, что душа моя в брюхо Циклопу
175	Не угодила. Теперь хоть со светом жизни расстанусь, Буду в земле схоронен, а не в этом, по крайности, брюхе. Что испытал я в душе (если чувства в то время и душу Страх у меня не отшиб!), когда увидал я, покинут, Как уплываете вы по открытому морю! Хотел я
180	Крикнуть, да выдать себя побоялся Циклопу. Улисс же Криком вас чуть не сгубил: я видел — огромную глыбу Тот от горы оторвал и далеко швырнул ее в море. Видел затем: он кидал, как будто бы силой машины, Дланью гигантской своей огромные с острова глыбы.
185	И охватил меня страх, не разбили бы волны и скалы Судно, как будто бы сам я на нем пребывал, незабытый! После ж того как побег вас от горькой кончины избавил, Всю поперек он и вдоль обстранствовал в бешенстве Этну. Лес отстраняя рукой, единственный глаз потерявши,
190	Он на скалы́ налетал, и, вдаль оскверненные гноем Руки свои протянув, проклинает ахейское племя, И говорит: “О, когда б мне случай выдал Улисса Иль из его молодцов хоть кого-нибудь — гнев мой насытить! Съем я его потроха! Своею рукою изрежу
195	Тело, живое еще! До отказа я кровью наполню Глотку! Члены его в челюстях у меня затрепещут! Станет жизнь ни во что, станет легкой жизни утрата!” Много, взбешенный, еще говорил; и в ужасе бледном Был я, смотря на лицо с невысохшей кровью от раны,
200	Видя жестокую длань и впадину глаза пустую, Члены и бороду, всю человеческой кровью залипшей, Смерти я видел приход, — то было ничтожное горе! Ждал я: он схватит меня, вот-вот мое тело потонет В теле его. У меня из души не исчезла картина
205	Дня рокового, когда увидал я, как двадцать четыре Спутника милых моих повергнуты были на землю; Сам же он сверху налег, как лев налегает косматый, И потроха их, и плоть, и кости с белеющим мозгом — Полуживые тела — в ненасытную прятал утробу.
210	Дрожь охватила меня. Я стоял побелевший, со скорбью Видел, как смачивал рот он кровавыми яствами, видел, Как он выбрасывал их, с вином пополам изрыгая. Воображал я — и мне такая же, бедному, участь! Много подряд укрывался я дней, содрогался при каждом
215	Шорохе; смерти боясь, я с жадностью думал о смерти. Голод я свой утолял желудями, травой и листвою, Брошен и нищ, без надежд, на смерть и на казнь обреченный. Много спустя увидал я корабль от земли недалёко, Знаками стал о спасенье молить, сбежал к побережью;
220	Тронул Энея; и грек был судном принят троянским! Ты мне теперь расскажи о себе, дорогой мой товарищ, И о вожде, и о всех, что с тобою доверились морю». Тот говорит, как Эол в глубинах державствует тускских, Сам Гиппотад — царь Эол, что ветры в темнице содержит.
225	Их, заключенных в бурдюк, — достойный вниманья подарок! — Вождь дулихийский увез; при их дуновенье попутном Девять он суток прошел и увидел желанную землю. Вскоре же после того, как девятая встала Аврора, Спутники, пробуждены завистливой жаждой добычи,
230	Мысля, что золото там, ремни распустили у ветров; Как он обратно пошел по водам, по которым приехал, И воротился корабль к царю эолийскому в гавань. «После пришли, — он сказал, — в старинный мы град лестригона Лама; была та земля под державою Антипатея.
235	Был я отправлен к нему, и со мною товарищей двое. Бегством едва удалось спастись одному лишь со мною, Третий из нас обагрил лестригонов безбожную землю Кровью своей; за бегущими вслед подымается с войском Антипатей; собирается люд; каменья и бревна
240	Стали кидать; потопляют людей, корабли потопляют. Только один избежал, который меня и Улисса Вез; потеряв сотоварищей часть, в огорченье, о многом Горько жалеючи, мы пристаем к тем землям, что взорам Видимы там вдалеке; смотри, созерцай издалека
245	Остров, уж виденный мной. О ты, меж троян справедливец! Чадо богини (затем, что окончилась брань и не враг ты Нам, о Эней!), заклинаю, — беги от прибрежья Цирцеи! Так же когда-то и мы, к прибрежью Цирцеи причалив, Антипатея царя с необузданным помня Циклопом,
250	Не пожелали идти и порог преступить незнакомый. Жребием избраны мы: я с верным душой Политеем, И Эврилох, и еще Элпенор, что в вине неумерен, И восемнадцать еще к Цирцеиным посланы стенам. Только достигли мы их, у дворцового стали порога,
255	Тысяча сразу волков, и медведи меж ними, и львицы Страху нагнали на нас, побежав: но страх был напрасен: Не собирались они терзать нам тело зубами, — Ласково, наоборот, хвостами махали и наши Сопровождали следы, к нам ластясь. Но вот принимают
260	Женщины нас и ведут по атриям, в мрамор одетым, Прямо к своей госпоже. В красивом сидела покое На возвышенье она, в сверкающей палле, поверх же Стан был окутан ее золотистого цвета покровом. Нимфы кругом. Нереиды при ней, — персты их не тянут
265	Пряжи, и нити они не ведут за собой, но злаки Располагают, трудясь; цветов вороха разбирают И по корзинам кладут различные зеленью травы. Всей их работой сама управляет; и сила какая В каждом листке, каково их смешение — все ей известно;
270	Не устает различать и, исследуя, взвешивать травы. Вот лишь увидела нас, лишь мы поздоровались с нею, Заулыбалась она и ответила нам на приветы. Тотчас велела для нас замешать подожженного, жира С медом и долей вина, молоком разбавила кислым
275	И, чтоб остались они незаметны в той сладости, — соки Трав подлила. Из рук чародейных мы приняли чаши. Только лишь высохшим ртом мы жадно испили напиток, Наших коснулась волос богиня жестокая тростью. Стыдно рассказывать! Вдруг ершиться я начал щетиной
280	И уж не мог говорить; слова заменило глухое Хрюканье, мордою став, лицо мое в землю уткнулось. Рот — почувствовал я — закривился мозолистым рылом. Шея раздулась от мышц, и руки, которыми чашу Только что я принимал, следы от копыт оставляли.
285	То же с другими стряслось, — таково всемогущество зелий! С ними я заперт в хлеву. Тут заметили мы, что не принял Вида свиньи Эврилох: он один отстранился от чаши. Если бы выпил и он, и доныне б я был в поголовье Этих щетинистых стад; от него не узнал бы об этом
290	Бедствии нашем Улисс и отмстить не явился б Цирцее. Белый Улиссу цветок вручил миролюбец Киллений. “Моли” он зван у богов. На черном он держится корне. Вот, обеспечен цветком и в небесных уверен советах, В дом он Цирцеин вошел. Приглашенный коварную чашу
295	Выпить, когда до него прикоснуться пыталась богиня, Злостную он оттолкнул и мечом устрашал занесенным. Руку ему и любовь даровала она. И, на ложе Принят, товарищей он потребовал свадебным даром. Нас окропляет она трав лучших благостным соком,
300	Голову нам ударяет другой оконечностью трости И говорит словеса, словесам обратные прежним. Дальше она ворожит — и вот, с земли подымаясь, Все мы встаем: щетины уж нет, и ноги раздвоённой Щель исчезает; опять есть плечи и ниже предплечий
305	Локти. И, сами в слезах, обнимаем мы льющего слезы, Виснем на шее вождя и слов не находим сначала, Кроме тех слов, что ему изъясняют признательность нашу. Там задержались мы год; за это столь долгое время Многое видел я там, обо многом узнал понаслышке.
310	Вот что поведала мне потихоньку одна из помощниц Тех четырех, что у ней состоят при ее чародействах: Раз, меж тем как мой вождь вдвоем прохлаждался с Цирцеей, Мне показала она из белого мрамора образ Юноши, а у него помещен был на темени дятел,
315	Сам же он в храме стоял, отменно украшен венками. Кто он такой, почему почитается в храме священном, Птица на нем почему? — я спросил, разузнать любопытен. Та отвечала: “Изволь, Макарей; через это постигни Силу моей госпожи. Так будь внимателен, слушай.
320	Чадо Сатурново, Пик, был прежде царем в авсонийских Землях и страстно любил коней объезжать для сражений. Изображенье его пред тобой; что был он прекрасен, Видишь ты сам, вполне довериться статуе можешь. Столь же прекрасен он был и душой. Еще не успел он
325	И четырех увидать пятилетних игрищ элидских. Он красотою привлек рожденных в латинских нагорьях Юных дриад; полюбили его божества ключевые, Девы наяды, каких мчит Альбула в водах, Нумикий И Аниена волна и Альм, быстрейший теченьем,
330	Нара стремнистый поток и Фа́рфар с приятною тенью; Те, что в дубравном краю обитают у скифской Дианы, Или в озерах кругом, — но, всех отвергая, к одной лишь Нимфе он нежность питал. Венилия будто бы нимфу На Палатинском холме породила двуликому Яну.
335	Только созрела она и невестою стала, как тотчас Пику была отдана, предпочтенному всем лаврентийцам. Дивной была красоты, удивительней — пенья искусством. «Певчей» — Канентой ее назвали. Дубравы и скалы Двигать, зверей усмирять, останавливать длинные реки
340	Силой изустной могла и задерживать птиц пролетавших. Голосом женщины раз напевала она свои песни, Пик же ушел из дворца и в поля удалился Лаврента Тамошних бить кабанов. Туда он верхом на горячем Ехал коне и держал два дротика левой рукою,
345	Алой хламидой одет, золотою заколотой пряжкой. В это же время пришла дочь Солнца в те же дубравы, Чтоб на обильных холмах нарвать себе новых растений. Имя носящий ее оставила остров Цирцея. Юношу Пика едва, полускрытая чащей, узрела,
350	Остолбенела; из рук заповедные выпали травы. Сразу до мозга костей огонь проницает Цирцею; Только лишь в этом пылу собрала она первые мысли, Хочет с предметом любви говорить, но коня верхового — Чтоб подойти не могла — он погнал в окружении свиты.
355	«Не убежишь от меня, — хотя бы умчал тебя ветер, — Если я знаю себя, и не стали бессильными свойства Трав, и если меня не обманут мои заклинанья!» Молвила так и тотчас создала бестелесного призрак Вепря, ему пробежать перед взором царя повелела.
360	И показалось ему, что вепрь удаляется в чащу, Где через гущу дерев коню невозможно пробраться. Нечего медлить! И Пик, преследуя призрак добычи, Мигом уже соскочил с дымящейся лошади наземь. И, за мечтою гонясь, пешком углубляется в рощу.
365	Та же моленья твердит и слова ядовитые молвит И непонятным богам непонятным заклятием служит — Тем, от которого лик Луны белоснежной тускнеет И на Отцовском челе собираются взбухшие тучи. От заклинаний ее темнотой покрывается небо,
370	Мглу испаряет земля. По дорогам невидимым бродят Спутники Пика, и сам государь остается без стражи. Выбрала место и миг, — «Заклинаю твоими очами, Что полонили мои, красотою твоей несравненной, Сделавшей то, что — богиня — тебя умоляю! Сочувствуй
375	Пылу влюбленной! Прими всезрящее вечное Солнце Тестем и, сердцем жесток, Титаниды не презри Цирцеи!» — Молвила. Но и ее и моленья отверг он надменно И отвечал: «Кто б ты ни была, твоим я не буду, Пика другая пленит, и молю, чтобы долго пленяла!
380	Брачный союз осквернять я чужою не стану любовью, — Ежели мне сохранят Каненту — дочь Янову — судьбы». Снова мольбы попытав понапрасну, Титания молвит: «Это тебе не пройдет! Не вернешься ты больше к Каненте. Что́ оскорбленье, любовь и женщина могут, — узнаешь:
385	Оскорблена, влюблена и женщина тоже Цирцея!» Дважды затем на восток обратилась и дважды на запад; Палочкой трижды к нему прикоснулась и три заклинанья Произнесла, — и бежит он, и сам удивляется бегу Быстрому, как никогда, и пух замечает на теле;
390	И, возмущенный, что вот новоявленной птицей нежданно В Лация рощи влетел, он твердым клювом деревья Бьет в досаде своей, ветвям пораненья наносит. Крылья же птицы хранят окраску пурпурной хламиды; Прежняя пряжка его, золотая одежды заколка,
395	Стала пером: золотой вкруг шейки горит ожерелок. Нет ничего уже в нем от прежнего Пика — лишь имя. Спутники Пика меж тем понапрасну его призывали Долго в полях и нигде отыскать не могли господина, А Титаниду нашли; она уж расчистила воздух,
400	Ветрам и солнцу уже разрешила туманы рассеять. Изобличают ее в преступленье и требуют Пика. К силе прибегли; разить беспощадным готовы оружьем. Вредные зелья она, ядовитые брызгает соки; Ночь и полночных богов из Эреба, из Хаоса кличет,
405	Молитвословье творит завыванием долгим Гекате. С мест повскакали своих — сказать удивительно! — рощи, И застонала земля, побледнело вдруг дерево рядом, Крапом меж тем на лугу заалели кровавые капли, Камни и те издают как будто глухое мычанье;
410	Лают как будто бы псы; земля в отвратительных змеях Лоснится, а над землей — прозрачные души порхают. И в изумленье толпа, устрашилась чудес. Устрашенным Тростью волшебной она удивленные тронула лица, — И от касанья того различные чудища-звери
415	В юношей входят. Никто не остался в обличий прежнем. Феб, склоняясь, уже налегал на Тартессии берег. Но понапрасну ждала — душой и очами — Канента Мужа. Челядь меж тем и народ по лесам разбежались В поисках, перед собой освещая огнями дорогу.
420	Мало того что рыдала она, что в грудь ударяла, Волосы в горе рвала, — хоть все это было; из дому Вырвалась и по полям латинским блуждала в безумье. Шесть наступивших ночей и столько же солнца восходов Зрели ее, как она, без сна и без пищи, по воле
425	Случая, взад и вперед по горам и долинам бродила. Видел последним ее, утомленную плачем и бегом, Тибр, — как тело она преклонила на берег холодный. Там, слезой исходя, страданьем рожденную песню Петь начала, и звучал чуть слышно жалобный голос, —
430	Так, умирая, поет свою песню предсмертную лебедь. Тонкая плоть наконец размягчилась от плача; помалу Чахла она, а потом в воздушном исчезла пространстве. Слава, однако, поднесь за местом осталась. Камены Древние Певчим его нарекли по прозванию нимфы”.
435	Вот что за длительный год мне рассказано было, что сам я Видел. Но там засидясь и ленивыми став от отвычки, Мы получаем приказ вновь плыть, вновь парус наставить. Тут же Титания нам предсказала, что снова неверный Ждет нас и длительный путь и опасности в море суровом.
440	Взял меня страх, признаюсь, и причалил я к этому брегу». Кончил рассказ Макарей. Тут Энея кормилица в урне Мраморной скрыта была, на холме же стих краткий начертан: «Здесь Кайету — меня — благочестьем известный питомец В должном пламени сжег, из аргосского пламени вырвав».
445	Вот отвязали причал, к прибрежным кустам прикрепленный, И покидают дворец худословной богини, от козней Дальше бегут и приходят в леса, где в темных туманах Тибр с его желтым песком пробивается к морю. Энею Дом достается и дочь рожденного Фавном Латина,
450	Но не без брани. Война разгорелась вскоре с жестоким Племенем. Турн свирепел, за жену нареченную гневен. С Лацием вся вступает в борьбу Тиррения; долго В бранных тревогах войска добиваются трудной победы. Каждый помогой извне свою рать увеличить стремится.
455	Скоро рутулов уже и троян многочисленны стали Станы; не тщетно Эней отправлялся к порогу Эвандра; Венул же тщетно ходил к беглецу Диомеду в великий Город его. Диомед под державою Япига Давна Мощную крепость возвел и полями владел, как приданым.
460	Передал Венул ему поручения Турновы, с просьбой Помощь войсками подать, но герой этолийский сослался На недостаточность войск; на войну посылать не хотел он Тестя народы, а сам людей не имел-де, которых Вооружить бы он мог: «Не подумай, что я измышляю,
465	И хоть страданья опять обновляются повестью горькой, Я потерплю и о всем расскажу. Лишь в пепле погибла Троя, и Пергам стал данайского пламени пищей, Тут нарикийский герой похитил деву у Девы, Кару на всех наложил, что ему одному полагалась.
470	Все мы раскиданы, мчат нас в море враждебные ветры, Молнии, ливень и мрак, неистовство неба и моря, — Всё мы, данайцы, снесли; Кафарей был вершиною бедствии. Не задержусь, излагая подряд все бедствия наши, — Грекам казалось тогда, что готов и Приам их оплакать.
475	Я же, заботой храним доспехи носящей Минервы, Ею был вырван у волн, — и опять от родного отринут Аргоса я. Не забыв о ране давнишней, Венера Гонит благая меня. Так много трудов претерпел я И на широких морях, и в военных на суше бореньях,
480	Что называл, и не раз, счастливыми тех, что погибли Вместе от бури одной, Кафареем жестоким в пучину Погружены. Я жалел, что не был одним из погибших. Крайние беды терпя, сотоварищи в бурях и бранях Духом упали, конца запросили блужданий; и Акмон,
485	Нравом горячий всегда, а несчастьем еще раздраженный, Молвил: “Осталось ли что, чего бы терпение ваше Не одолело, мужи? Что могла бы еще Киферея Сделать, когда б захотела? Пока ждем худшего в страхе, Время молитвы творить; когда ж нет участи хуже, —
490	Страх под пятою тогда: спокойна вершина несчастий. Пусть же послушает, пусть! Пусть нас ненавидит, как ныне, И Диомеда, и всех! Но всю ее ненависть дружно Мы презираем! Для нас ее сила немногого стоит!” Так говоря, оскорблял Венеру враждебную Акмон,
495	Воин плевронский, и в ней возбуждал ее давнюю злобу. Это немногим пришлось по душе; друзья остальные Все порицали его; когда ж он сбирался ответить, Тоньше стал голос его, и уменьшилась сила, и волос Вдруг превращается в пух; покрывается пухом и шея
500	Новая, грудь и спина; на руках появляются перья Крупные, локти ж его изгибаются в длинные крылья; Большая часть его ног становится пальцами; рогом Затвердевают уста и концом завершаются острым. Идас и Лик в изумленье глядят и Никтей с Рексенором,
505	Смотрит Абант, поражен; но пока поражаются, тот же Вид принимают они. И большая доля отряда Вдруг поднялась и, крылами плеща, вкруг весел кружится. Ежели спросишь про вид нежданных пернатых, — то были Не лебедями они, с лебедями, однако же, схожи.
510	Еле приплыл я сюда, где тестя Давна сухие Принадлежат мне поля, и лишь малая свита со мною». Повесть окончил Ойнид; и посол Калидонское царство И Певкетейский залив и поля мессапийские бросил, Видел пещеру он там, затененную частой дубравой;
515	Каплями в ней проступает вода; там Пан обитает — Полукозел. До того обитали в ней некогда нимфы. Здесь апулийский пастух испугал их однажды, и девы Прочь убежали скорей, не выдержав первого страха. Вскоре, как в чувство пришли и смешон им пастух показался,
520	Мерным движением ног закружили они хороводы. Стал насмехаться пастух, подражая им, прыгал по-сельски И деревенскую брань к словам добавлял непристойным. Он замолчал лишь тогда, как закрылась гортань древесиной; Дерево соком своим повадки его обличает:
525	Дикой маслины плоды на зазорный язык указуют Горечью — грубостью слов продолжают они от

МетаморфозыКнига XIV

Метаморфозы

Книга XIV