Риторические наставления.

Книга VI.

с.410

[VI. praef. 1.] Пер­во­на­чаль­но пред­при­нял я труд сей в твое, Вик­то­рий Мар­целл, угож­де­ние; к тому при­со­еди­ни­лось после и жела­ние быть несколь­ко полез­ным бла­го­нрав­но­му юно­ше­ству; ныне же, по воз­ло­жен­ной на меня долж­но­сти, почти при­нуж­ден был усу­гу­бить мою рев­ность и тща­ние. Одна­ко при­зна­юсь, что и сла­дост­ная мысль спо­спе­ше­ст­во­вать вос­пи­та­нию сына име­ла в сем нема­лое уча­стие, сына, кото­рый, по пре­вос­ход­ным ума сво­его каче­ствам, с.411 заслу­жи­вал тако­вое вни­ма­ние и попе­чи­тель­ность от роди­те­ля: мне каза­лось, что остав­ляю ему самую луч­шую часть наслед­ства, [2] и что он, еже­ли бы угод­но было судь­бе пре­сечь мои дни преж­де, как то сле­до­ва­ло бы по есте­ствен­но­му тече­нию и сход­но моим жела­ни­ям, имел бы все­гда в отце сво­ем настав­ни­ка. Но, когда ден­но и нощ­но трудил­ся я о при­веде­нии в дей­ство мое­го наме­ре­ния, опа­са­ясь, чтобы смерть не поме­ша­ла мне окон­чить нача­тое, судь­ба так неожи­дан­но пора­зи­ла меня, что плод трудов моих мень­ше всех мне полез­ным остал­ся. Ибо, к усу­губ­ле­нию сер­деч­ной раны, поте­рял сына, кото­рый пода­вал о себе вели­кую надеж­ду, и в кото­ром пола­гал я все уте­ше­ние моей ста­ро­сти¹.

[3] Итак, что я буду ныне делать? И к чему употреб­лю мои даро­ва­ния, о кото­рых не бла­го­во­лят боги? И дей­ст­ви­тель­но, когда при­сту­пил я сочи­нять кни­гу, извест­ную ныне под загла­ви­ем: О при­чи­нах испор­чен­но­го Крас­но­ре­чия, был пора­жен подоб­ным же уда­ром. Поч­то не пре­дал я тогда сего сочи­не­ния и дру­гих бумаг, свиде­тель­ст­ву­ю­щих о неко­то­рых сведе­ни­ях в Сло­вес­но­сти, поч­то не с.412 пре­дал пла­ме­ни, столь преж­девре­мен­но внут­рен­ность мою на кост­ре пожи­рав­ше­му? Луч­ше было бы не обре­ме­нять остат­ка ока­ян­ных дней моих новы­ми забота­ми. [4] Ибо какой доб­рый роди­тель про­стит мне, что еще имею рве­ние про­дол­жать уче­ные заня­тия? Кто не воз­не­на­видит твер­до­сти духа мое­го, еже­ли, пере­жив всех моих кров­ных, употреб­лю сло­во мое на иное что, а не на опла­ки­ва­ние моей уча­сти? Неумо­ли­мая смерть спер­ва похи­ти­ла у меня мать детей моих, кото­рая, про­из­ведя на свет двух сыно­вей, на осмь­на­дца­том году сво­его воз­рас­та скон­ча­лась, хотя в мучи­тель­ных стра­да­ни­ях, но скон­ча­лась счаст­ли­вою. [5] Конеч­но и сей один удар был для меня столь­ко чув­ст­ви­те­лен, что ника­кое бла­го­по­лу­чие в све­те не мог­ло облег­чить мое­го жре­бия. Ибо, укра­ше­на быв все­ми доб­ро­де­те­ля­ми наи­луч­шей супру­ги, кон­чи­ною сво­ею нанес­ла супру­гу неиз­ле­чи­мую рану; а судя по юным летам, особ­ли­во в срав­не­нии с мои­ми, мог­ла и сама почи­тать­ся дети­щем сету­ю­ще­го по ней роди­те­ля. [6] Я уте­шал­ся одна­ко хотя тем, что детей по себе оста­ви­ла: и, в сем слу­чае жесто­кая, сама жела­ла, чтоб Небо, сохра­нив жизнь мою, сокра­ти­ло дни ее для избе­жа­ния вели­чай­ших горе­стей.

Млад­ший из сыно­вей, едва достиг­нув пяти­лет­не­го воз­рас­та, после­до­вал за сво­ею мате­рью. с.413 Поте­ря сия едва не све­ла и меня во гроб. [7] Я не тще­слав­люсь сво­им несча­сти­ем, и не хочу уве­ли­чи­вать при­чи­ны слез моих: о когда бы мож­но было умень­шить оную! Но как могу забыть кра­соту лица его, при­ят­ность речи, живость ума, кое­го искры, несмот­ря на дет­ские лета, уже при­мет­ны были; воз­вы­шен­ность души, в таком воз­расте едва веро­ят­ную, кото­рая и в чуж­дом дети­ще при­влек­ла бы любовь мою. [8] А чтоб еще чув­ст­ви­тель­нее были для меня уда­ры судь­бы, он ока­зы­вал ко мне осо­бен­ные лас­ки и при­вя­зан­ность, пред­по­чи­тал меня сво­им кор­ми­ли­цам, баб­ке, его вос­пи­ты­вав­шей, сло­вом, всем, кои за ним ходи­ли. [9] Поче­му я начи­нал с неко­то­ро­го вре­ме­ни уже не столь­ко тер­зать­ся скор­бию о поте­ре наи­луч­шей и достой­ней­шей мате­ри. Ибо еже­ли долж­но мне жало­вать­ся на участь свою, то над­ле­жит еще радо­вать­ся, что она не вку­си­ла вели­чай­шей для мате­рин­ско­го серд­ца горе­сти.

После сего оста­вал­ся еще сын мой, Квин­ти­ли­ан, на кото­ро­го пола­гал всю надеж­ду и радость мою: и дей­ст­ви­тель­но он мог слу­жить мне силь­ным уте­ше­ни­ем. [10] Ибо не цве­ты, как млад­ший брат, но уже совер­шен­но обра­зо­вав­ши­е­ся пло­ды, начал пока­зы­вать, пере­сту­пив на деся­тый год воз­рас­та. Кля­нусь мои­ми несча­сти­я­ми, моею зло­по­луч­ною с.414 чув­ст­ви­тель­но­стью, тенью любез­ней­ше­го сына, тем свя­щен­ным пред­ме­том моей скор­би, кля­нусь, что видел в нем непри­нуж­ден­ное рас­по­ло­же­ние к нау­кам, како­во­го я, при всей моей опыт­но­сти, ни в ком не наха­жи­вал (то же ска­жут и его учи­те­ли): но и такую чест­ность, такое бла­го­че­стие, такое доб­ро­ду­шие и тихость, что над­ле­жа­ло уже мне стра­шить­ся нане­сен­но­го мне уда­ра; ибо спра­вед­ли­во все­ми заме­че­но, что ско­ровре­мен­ная зре­лость не надеж­на; и, не знаю, какая то непри­яз­нен­ная судь­ба все­гда раз­ру­ша­ет вели­кие надеж­ды, дабы чело­век не выхо­дил из-за пре­де­лов, ему назна­чен­ных. [11] В нем нахо­ди­лись все, даже слу­чай­ные каче­ства: ясность и при­ят­ность голо­са, любез­ный вид лица, и уди­ви­тель­ная спо­соб­ность изъ­яс­нять­ся на двух язы­ках, как буд­то бы они оба были для него при­род­ные. Но это пода­ва­ло еще надеж­ду в буду­щем. Все­го же более заме­ча­лись в нем душев­ные дары: твер­дость, осно­ва­тель­ность, даже муже­ство про­тив ужа­са и стра­да­ний. Ибо с каким тер­пе­ни­ем, к вели­ко­му удив­ле­нию вра­чей, сно­сил он тяж­кую осми­ме­сяч­ную болезнь! Как уте­шал меня при послед­них часах жиз­ни сво­ей! Даже и в самом бреду сво­ем гово­рил толь­ко о Сло­вес­но­сти.

[12] О тщет­ная и сует­ная надеж­да! О мой любез­ный сын! Твои ли гла­за видел я с.415 закры­ваю­щи­е­ся, тебя ли видел испус­каю­ще­го послед­нее дыха­ние? Твое ли хлад­ное и омерт­ве­лое тело мог обнять, и не умер от горе­сти. Я досто­ин пре­тер­пе­вае­мых мною муче­ний и помыш­ле­ний, ден­но и нощ­но меня вол­ну­ю­щих. [13] Тебя усы­но­вил Кон­сул, тебя назна­чил себе зятем Пре­тор, твой дядя со сто­ро­ны мате­ри; ты дол­жен­ст­во­вал насле­до­вать все поче­сти отца тво­е­го; в тебе все наде­я­лись видеть вос­ста­но­ви­те­ля Атти­че­ско­го Крас­но­ре­чия, и я, отец без­дет­ный, поте­ряв тебя, осуж­ден жить толь­ко для стра­да­ний. И, еже­ли не при­вя­зан­ность к жиз­ни, то конеч­но стра­да­ние в про­дол­же­ние осталь­ной моей жиз­ни, отмстит за тебя. Ибо напрас­но скла­ды­ва­ем на судь­бу все наши несча­стия: всяк себя вини, что дол­го страж­дет. [14] Но мы еще живы; а посе­му и нуж­но при­ду­мать, как про­вла­чить до кон­ца дни свои: над­ле­жит поло­жить­ся на совет Муд­рых, кои един­ст­вен­ным в бедах уте­ше­ни­ем почи­та­ли заня­тие в нау­ках.

Но еже­ли скорбь, ныне меня удру­чаю­щая, несколь­ко уто­лит­ся вре­ме­нем, и допу­стит обра­тить­ся на спо­кой­ней­шие мыс­ли, смею спра­вед­ли­во наде­ять­ся, что не поста­вит­ся мне в вину неко­то­рое в пред­при­ня­том труде моем замед­ле­ние. Ибо кто будет удив­лять­ся, что такое упраж­не­ние толь­ко отло­же­но на вре­мя, с.416 когда надоб­но более дивить­ся, поче­му оно вовсе не остав­ле­но? [15] И если в про­дол­же­нии сего сочи­не­ния, кото­рое начал, не быв еще в столь горест­ных обсто­я­тель­ствах, при­ме­тит­ся мень­ше чистоты и блес­ку, да при­пи­шет­ся не неис­кус­ству или неве­же­ству, но зло­му року мое­му, кото­рый силы ума мое­го, сколь ни посред­ст­вен­ны они были, хотя не истре­бил, одна­ко осла­бил. Но вос­ста­нем с бо́льшим упор­ст­вом про­тив судь­бы; ибо сколь труд­но нам ее пере­но­сить, столь удоб­но пре­зи­рать. Она все жесто­ко­сти про­тив меня исто­щи­ла: все отня­ла, и при­ве­ла меня в при­скорб­ную, прав­да, но уже надеж­ную от сих зол без­опас­ность. [16] По край­ней мере, труд мой заслу­жи­ва­ет, кажет­ся, более вни­ма­ния пото­му, что мы его отнюдь не для соб­ст­вен­ной выго­ды про­дол­жа­ем: он при­не­сет поль­зу дру­гим, если толь­ко при­несть ее может. Моя участь тако­ва, что, как име­ние мое, так и сия при­готов­ля­е­мая кни­га, доста­нет­ся в наслед­ство посто­рон­ним людям.

с.417

[VI. 1. 1] Мы оста­но­ви­лись на окон­ча­нии речи, кото­рое иные повто­ре­ни­ем ска­зан­но­го, дру­гие заклю­че­ни­ем назы­ва­ют. Оно быва­ет дво­я­ко­го рода: одно состо­ит в вещах, дру­гое в чув­ст­во­ва­ни­ях.

I. Повто­ре­ние и собра­ние вещей, а у нас неко­то­рым исчис­ле­ни­ем назы­вае­мое, спо­соб­ст­ву­ет судье при­во­дить на память все с.418 преж­де­ска­зан­ное, и в то же вре­мя целое дело пред гла­за пола­га­ет, и сово­куп­но­стью мно­гих дока­за­тельств, из кото­рых каж­дое порознь не так силь­но, про­из­во­дит рази­тель­ней­шее дей­ст­вие. [2] Сие повто­ре­ние долж­но быть самое крат­кое, и заклю­чать в себе толь­ко глав­ные ста­тьи дела. Ибо, еже­ли в нем рас­про­стра­ним­ся, тогда уже не исчис­ле­ние частей, а как бы дру­гая речь вый­дет. Но повто­рять вещи над­ле­жит с неко­то­рою силою; для сего потреб­ны при­лич­ные пред­ме­ту мне­ния и раз­ные обо­роты через посред­ство фигур: поели­ку нет ниче­го неснос­нее, как про­стое и, так ска­зать, голое повто­ре­ние, кото­рое пока­зы­ва­ет явную недо­вер­чи­вость к памя­ти судей. [3] Есть мно­же­ство таких обо­ротов, кои с поль­зою употреб­ле­ны быть могут. Цице­рон (7. Verr. 135) пока­зал пре­крас­ный обра­зец сего, когда, обра­тясь к Верре­су, вопро­ша­ет его: Еже­ли бы отец твой был тво­им судьею, что бы отве­чал он, когда бы ему сие дока­за­но было? И потом при­со­во­куп­ля­ет исчис­ле­ние дока­за­тельств. И в дру­гом месте (7. Verr. 183) при­зы­вая богов, исчис­ля­ет хра­мы их, сим Пре­то­ром ограб­лен­ные… […]

[7] Сей толь­ко род Эпи­ло­гов или Заклю­че­ний изве­стен был мно­гим из Гре­ков, и даже всем почти Фило­со­фам, кои писа­ли о Крас­но­ре­чии. Я пола­гаю при­чи­ною сему то, что в с.419 Афи­нах через нароч­но­го при­ста­ва вос­пре­ща­лось Ора­то­ру воз­буж­дать стра­сти. В рас­суж­де­нии же Фило­со­фов, я нима­ло не удив­ля­юсь: они почи­та­ли стра­сти за порок; сле­до­ва­тель­но, воз­буж­дать их в душе судьи было, по мне­нию их, про­тив­но нрав­ст­вен­но­сти, и непри­стой­но чест­но­му чело­ве­ку употреб­лять пороч­ные сред­ства. Одна­ко они долж­ны при­знать­ся, что и к сему посо­бию при­бе­гать нуж­но там, где исти­на, спра­вед­ли­вость и обще­ст­вен­ное бла­го ина­че верх одер­жать не могут.

[8] Впро­чем, все согла­ша­лись, что Эпи­лог, или сокра­щен­ное повто­ре­ние, может с поль­зою быть употреб­ля­е­мо и в дру­гих частях речи, когда дело быва­ет или мно­го­слож­но, или вели­ким чис­лом дово­дов напол­не­но. Напро­тив, нет надоб­но­сти и дока­зы­вать, что в тех делах, кои сами по себе крат­ки и про­сты, оное совсем не нуж­но. Когда же такое повто­ре­ние необ­хо­ди­мо, то и обви­ни­тель и защит­ник рав­но при­бе­гать к нему могут.

[9] II. Те же самые чув­ст­во­ва­ния в слу­ша­те­лях про­из­во­дить тот и дру­гой име­ет пра­во: одна­ко обви­ни­тель дол­жен быть воз­держ­нее и уме­рен­нее, неже­ли защит­ник. Ибо пер­во­му воз­буж­дать, раз­дра­жать, а вто­ро­му пре­кло­нять и смяг­чать судей при­лич­нее. Ино­гда же и обви­ни­тель воз­буж­да­ет жалость, опла­ки­вая с.420 несчаст­ное поло­же­ние лица, за кото­рое тре­бу­ет отмще­ния; и обви­ня­е­мый воз­буж­да­ет в судьях гнев и него­до­ва­ние, жалу­ясь силь­но на кле­ве­ту или умыш­лен­ный заго­вор непри­я­те­лей, к пагу­бе его соеди­нив­ших­ся. Итак, преж­де все­го надоб­но раз­ли­чить сии раз­но­сто­рон­ние посо­бия, кото­рые употреб­ля­ют­ся, как я ска­зал, рав­но и в При­сту­пе, и в Заклю­че­нии, но в послед­нем с боль­шею воль­но­стью и силою. [10] Ибо пре­кло­не­ние судей в нашу поль­зу дела­ет­ся в нача­ле скром­нее и осто­рож­нее: тогда доволь­но и того, что нам гово­рить доз­во­ле­но, и что целая речь оста­ет­ся, где можем изла­гать мыс­ли наши по сво­е­му наме­ре­нию. В Заклю­че­нии же над­ле­жит утвер­дить судью в его доб­ром к нам рас­по­ло­же­нии, тем паче, что мы уже окан­чи­ва­ем здесь речь свою, а с тем вме­сте и все свои дока­за­тель­ства. [11] Итак, обе сто­ро­ны рав­но могут скло­нять судью и в свою поль­зу, и во вред сопер­ни­ка; сле­до­ва­тель­но и воз­буж­дать и умяг­чать стра­сти. И мож­но вкрат­це поста­но­вить общим пра­ви­лом для обе­их сто­рон, чтоб Ора­тор, пред­ста­вив себе всю сущ­ность тяжеб­но­го дела, ста­рал­ся вник­нуть, что́ в нем дей­ст­ви­тель­но нахо­дит­ся бла­го­при­ят­но­го или нена­вист­но­го, жалост­но­го или отвра­ти­тель­но­го, или тако­вым пока­зать­ся может, и в заклю­че­ние свое вно­сить то, что́ мог­ло бы с.421 сде­лать наи­бо­лее впе­чат­ле­ния в нем самом, еже­ли бы он сам был судьею. Но рас­смот­рим каж­дую ста­тью осо­бен­но.

[12] 1-е. Изла­гая пра­ви­ла, как сочи­нять При­ступ, я уже ска­зал, чем снис­ки­ва­ет обви­ни­тель бла­го­склон­ность пред судья­ми. Одна­ко есть осо­бен­ные обо­роты речи, кои там слег­ка про­яв­ля­ют­ся; и сего доволь­но: но в окон­ча­нии выстав­ля­ют­ся они с боль­шею выра­зи­тель­но­стью, и особ­ли­во, когда гово­рим про­тив чело­ве­ка дерз­ко­го, опас­но­го, все­ми нена­види­мо­го; или когда обви­не­ние под­суди­мо­го судьям в сла­ву, или оправ­да­ние его в бес­че­стие обра­тить­ся может. [13] Кальв, в речи сво­ей про­тив Вати­ния, пре­крас­но ска­зал: Вы, судьи, зна­е­те все, что Вати­ний вино­ват в под­ку­пах, и все зна­ют, что вы об этом зна­е­те. Так­же и Цице­рон, гово­ря про­тив Верре­са, пред­ста­вил судьям, что толь­ко осудив винов­но­го, могут они попра­вить преж­ние при­страст­ные свои при­го­во­ры. Рав­но, когда надоб­но вну­шить страх или опа­се­ние, в Заклю­че­нии тре­бу­ет­ся от Ора­то­ра бо́льших уси­лий, неже­ли в При­сту­пе. При­ме­ры сего так­же нахо­дим в Цице­роне (3. Verr. 22 и 7. Verr. 172. 182. стр. 191). Я мне­ние мое о сем изло­жил в IV кни­ге.

[14] Воз­буж­дать него­до­ва­ние, нена­висть, гнев, сво­бод­нее мож­но в Заклю­че­нии, неже­ли во с.422 вся­кой дру­гой части речи. Сила или зна­ме­ни­тость обви­ня­е­мо­го рож­да­ет в судье зависть, гнус­ность поступ­ка его воз­буж­да­ет нена­висть, а непо­чти­тель­но­стью его воз­жи­га­ет­ся гнев, если он будет упрям, высо­ко­ме­рен, само­на­де­я­те­лен: про­тив тако­во­го не толь­ко дей­ст­вие и сло­во, но даже одеж­ду, лицо, взгляд мож­но обра­тить, как некое ору­жие к его опро­вер­же­нию. Ора­тор, обви­няв­ший Кос­су­ци­а­на Капи­то­на, весь­ма удач­но употре­бил подоб­ное обсто­я­тель­ство в свою поль­зу, ска­зав: Он крас­не­ет; ибо сты­дит­ся, что боит­ся Цеза­ря.

[15] Одна­ко луч­шее для обви­ни­те­ля сред­ство воз­буж­дать стра­сти состо­ит в том, чтобы пред­ста­вить дело, о коем доно­сит, в виде ужас­ном и, сколь­ко мож­но, в самом жалост­ном.

Омер­зе­ние уве­ли­чи­ва­ет­ся от сле­дую­щих обсто­я­тельств: что́ сде­ла­но, от кого, про­тив кого, с каким наме­ре­ни­ем, в какое вре­мя, где, каким обра­зом; они могут слу­жить неис­чер­пае­мым источ­ни­ком для раз­ных выво­дов. [16] Жалу­ем­ся ли на лич­ное оскорб­ле­ние? Преж­де изъ­яс­ня­ем, в чем состо­ит оное: потом раз­би­ра­ем, кто и како­го состо­я­ния оскорб­лен­ный, чело­век ста­рый, или мало­лет­ний, чест­ный или почтен­ный по ока­зан­ным оте­че­ству заслу­гам. Нако­нец, опи­сы­ва­ем того, с.423 кто нанес оскорб­ле­ние: то есть, под­лый и пре­зрен­ный, или напро­тив, чело­век силь­ный и знат­ный, или такой, от кое­го наи­ме­нее ожи­дать сего над­ле­жа­ло; заме­ча­ем еще, если слу­чи­лось то в какой-либо день тор­же­ст­вен­ный, или в такое вре­мя, как подоб­ное же наси­лие пре­сле­ду­е­мо было судеб­ным поряд­ком, или во вре­мя обще­ст­вен­но­го бед­ст­вия: так­же где оное про­ис­хо­ди­ло, в теат­ре, в хра­ме или в народ­ном собра­нии. [17] Не есть ли то послед­ст­ви­ем ошиб­ки или гне­ва; в послед­нем слу­чае ска­жем, что гнев сей был непра­вед­ный; ибо оскорб­лен­ный защи­щал отца или при­я­те­лей, что он был обид­чи­ку сотре­бо­ва­те­лем поче­стей; или дока­зы­ваем, что сей послед­ний хотел поку­сить­ся на важ­ней­шее, неже­ли что сде­лал. А еще более при­да­ет гнус­но­сти дея­нию образ или спо­соб, каким оно про­из­веде­но; напри­мер, если удар нане­сен тяж­кий, или без­мер­но оскор­би­тель­ный: так Демо­сфен воз­буж­да­ет него­до­ва­ние про­тив Мидия, извле­кая дока­за­тель­ства свои и от пора­жен­ной части тела², и от вида оскор­би­те­ля, и от его тело­дви­же­ния, како­вым сопро­вож­да­лась обида. [18] Умерщ­влен ли чело­век? Здесь раз­би­ра­ет­ся, желе­зом ли, огнем, ядом, одним ли уда­ром с.424 или мно­ги­ми, вдруг ли умер или в про­дол­жи­тель­ных муче­ни­ях.

Обви­ни­тель часто воз­буж­да­ет состра­да­ние, или пред­став­ляя горест­ное поло­же­ние защи­щае­мо­го, сво­его ист­ца, или изо­бра­жая буду­щую участь детей его и род­ст­вен­ни­ков. [19] Может подвиг­нуть судей на жалость изо­бра­же­ни­ем буду­ще­го, и пред­став­ляя послед­ст­вия, какие могут про­изой­ти, если тако­вые обиды и наси­лия оста­нут­ся без нака­за­ния: над­ле­жит бежать из горо­да, оста­вить иму­ще­ство, и пре­тер­пе­вать все, на что ни взду­ма­ет непри­я­тель про­тив нас поку­сить­ся.

[20] Но чаще ста­рать­ся дол­жен обви­ни­тель отвра­щать судью от состра­да­ния к обви­ня­е­мо­му, и насто­я­тель­но убеж­дать к спра­вед­ли­во­му суж­де­нию. Здесь мож­но ска­зать, что зна­ем, что может отве­чать на сие наш сопер­ник. Ибо тем вну­ша­ет­ся судьям пре­до­сто­рож­ность от обо­льще­ния, а у ответ­чи­ка отни­мет­ся посо­бие, и уже то, что было преж­де ска­за­но обви­ни­те­лем, в устах ответ­чи­ка будет нено­вое… Ино­гда мож­но вну­шать судьям, что им над­ле­жит отве­чать, когда бы потре­бо­вал­ся от них отчет в про­из­не­сен­ном при­го­во­ре. Это есть неко­е­го рода повто­ре­ние.

[21] 2-е. В поль­зу под­суди­мо­го мож­но гово­рить о его досто­ин­стве, о свя­зях с людь­ми с.425 зна­ме­ни­ты­ми, о ранах, на войне им полу­чен­ных, о бла­го­род­стве и заслу­гах пред­ков его. Цице­рон и Ази­ний напе­ре­рыв употреб­ля­ли такие убеж­де­ния, когда один защи­щал Скав­ра отца, а дру­гой Скав­ра сына. [22] Выстав­ля­ет­ся так­же побуж­де­ние, по кото­ро­му взво­дит­ся на под­суди­мо­го какое-либо пре­ступ­ле­ние: еже­ли, напри­мер, откры­ва­ет­ся повод утвер­ждать, что враж­ду­ют про­тив него за некое доб­рое дея­ние: осо­бен­но над­ле­жит выстав­лять его бла­го­ду­шие, чело­ве­ко­лю­бие, состра­да­тель­ность. Ибо всяк может, кажет­ся, тре­бо­вать по всей спра­вед­ли­во­сти от судьи тех же к себе чув­ст­во­ва­ний, какие он к дру­гим ока­зы­вал. Здесь при­во­дит­ся на вид и обще­ст­вен­ная поль­за, и честь бес­при­страст­но­го при­го­во­ра, кото­рый и впредь послу­жит при­ме­ром и оста­нет­ся в памя­ти у потом­ства.

[23] Но, при защи­ще­нии обви­ня­е­мо­го, все­го пол­нее воз­буж­дать состра­да­ние, кото­рое не толь­ко пре­кло­ня­ет судью на нашу сто­ро­ну, но часто застав­ля­ет про­ли­вать сле­зы в знак внут­рен­не­го уми­ле­ния. Тако­вое дей­ст­вие про­из­во­дим, если живо пред­ста­вим все, что пре­тер­пел обви­ня­е­мый, или что он теперь пре­тер­пе­ва­ет, или что постигнет его, когда осуж­ден будет: а сие еще более под­кре­пит­ся, если изо­бра­зим, из како­го бли­ста­тель­но­го состо­я­ния с.426 в какую без­дну зол низ­верг­нет­ся. [24] При сем не без поль­зы ссы­ла­ем­ся на лета, пол, на его любез­ней­шие зало­ги, то есть, на детей, роди­те­лей, род­ст­вен­ни­ков, при­бли­жен­ных. Все сие раз­лич­ным обра­зом изла­га­ет­ся. Ино­гда и сам защит­ник вво­дит здесь соб­ст­вен­ное лицо свое, как дела­ет Цице­рон, гово­ря за Мило­на: О как я беден, как я несча­стен ! Ты, Милон, чрез сих же самых судей мог воз­вра­тить меня в оте­че­ство, а я чрез них удер­жать тебя в оте­че­стве не могу? И осо­бен­но, когда само­му обви­ня­е­мо­му непри­лич­но, как то и в сем слу­чае, употреб­лять пред судья­ми прось­бы от сво­его лица. [25] Ибо для кого пока­за­лось бы снос­но, если бы Милон, умо­ляя о про­ще­нии себя в деле уго­лов­ном, при­знал­ся, что убил чело­ве­ка знат­ной поро­ды, и убил его непро­ти­во­за­кон­но, спра­вед­ли­во? Поче­му Цице­рон обра­тил на него ува­же­ние за его вели­ко­душ­ную как бы о себе бес­печ­ность, и при­нял сам на себя лицо умо­ля­ю­ще­го.

Здесь-то осо­бен­но полез­ны Заи­мо­сло­вия, то есть, речи, какие вла­га­ем в уста посто­рон­них лиц, и какие при­лич­ны ист­цу и защит­ни­ку. Суще­ства даже бес­сло­вес­ные могут тро­гать, когда или к ним речь свою обра­ща­ем, или их гово­ря­щи­ми пред­став­ля­ем. Одна­ко лица, от коих сло­ва заим­ст­ву­ем, про­из­во­дят с.427 бо́льшее впе­чат­ле­ние. [26] Ибо тогда судье пока­зать­ся может, что слы­шит он не чело­ве­ка, опла­ки­ваю­ще­го чужое несча­стье, но буд­то внем­лет сло­ва и вздо­хи того несчаст­лив­ца, кое­го и без­глас­ное при­сут­ст­вие одно истор­га­ет ино­гда сле­зы. И еже­ли жало­ба в соб­ст­вен­ных устах угне­тен­но­го быва­ет чув­ст­ви­тель­нее, то и мы дела­ем боль­ше впе­чат­ле­ния, когда речь наша похо­дит на соб­ст­вен­ное его изъ­яс­не­ние. От того-то на теат­ре те же сло­ва, то же про­из­но­ше­ние пора­ж