Философские трактаты

Тускуланские беседы

Марку Бруту

КНИГА II

О ПРЕОДОЛЕНИИ БОЛИ

I. (1) Неопто­лем у Энния гово­рит в одном месте: «Фило­соф­ст­во­вать необ­хо­ди­мо, но поне­мно­гу; вооб­ще же это заня­тие успе­ха не име­ет». Так и мне, милый Брут, необ­хо­ди­мо фило­соф­ст­во­вать, — что мне еще делать, если я ниче­го не делаю? — одна­ко же не «поне­мно­гу», как Неопто­ле­му. Ред­ко в фило­со­фии «немно­гое» быва­ет извест­но тому, кому неиз­вест­но все или почти все. Ведь «немно­гое» мож­но выби­рать толь­ко из мно­го­го, и кто усво­ил немно­гое, тот с таким же усер­ди­ем дол­жен был изу­чать и все осталь­ное. (2) Впро­чем, в жиз­ни, пол­ной дел (да еще воен­ных, как у Неопто­ле­ма), даже немно­гое часто быва­ет на поль­зу и при­но­сит свои пло­ды — не такие, конеч­но, как от всей фило­со­фии, но хотя бы такие, кото­рые вре­мен­но и отча­сти осво­бож­да­ют нас от алч­но­сти, стра­да­ния и стра­ха. Так и из той беседы, кото­рую я толь­ко что вел на туску­лан­ской вил­ле, почер­па­лось, на мой взгляд, нема­лое пре­зре­ние к смер­ти, а это уже силь­но спо­соб­ст­ву­ет осво­бож­де­нию души от стра­ха. В самом деле, кто боит­ся неиз­беж­но­го, тот нико­гда не может жить спо­кой­но; а кто не боит­ся смер­ти не толь­ко пото­му, что она неиз­беж­на, но еще и пото­му, что в ней нет ниче­го ужас­но­го, тот уже гото­вит себе нема­лое под­спо­рье для жиз­нен­но­го бла­жен­ства.

(3) Конеч­но, я отлич­но пони­маю, что мно­гие будут рья­но со мною спо­рить; но без это­го не обой­тись, раз­ве что вовсе пере­ста­нешь писать. Ведь даже мои речи — а в них я ста­рал­ся уго­дить вку­су тол­пы (ибо речи про­из­но­сят­ся для наро­да, и цель крас­но­ре­чия — одоб­ре­ние всех слу­ша­те­лей) — не нра­ви­лись кое-кому из таких цени­те­лей, кото­рые хва­лят лишь то, что счи­та­ют посиль­ным для соб­ст­вен­но­го под­ра­жа­ния, кото­рые ста­вят искус­ству крас­но­ре­чия лишь такие цели, каких сами наде­ют­ся достичь, кото­рые не в силах выне­сти оби­лия мыс­лей и слов и поэто­му заяв­ля­ют, что сухость и вялость им милее, чем пол­нота и оби­лие, — это от них и пошла так назы­вае­мая атти­че­ская мане­ра (хотя вряд ли они сами зна­ли те образ­цы, кото­рым пыта­лись под­ра­жать) — мане­ра, уже почти смолк­нув­шая под общий смех все­го фору­ма. (4) Что же теперь? Там нашей под­держ­кою был народ, здесь мы никак не можем на него рас­счи­ты­вать: фило­со­фия доволь­ст­ву­ет­ся немно­ги­ми цени­те­ля­ми, наме­рен­но избе­га­ет тол­пы, а тол­па ее опа­са­ет­ся и не любит, — поэто­му кто захо­чет оху­лить всю фило­со­фию в целом, тот лег­ко может это сде­лать при общем сочув­ст­вии, а кто захо­чет напасть на ту фило­со­фию, кото­рой более все­го при­дер­жи­ва­юсь я, тем еще помо­гут фило­со­фы дру­гих направ­ле­ний. II. Тем, кто хулит фило­со­фию в целом, мы дали ответ в «Гор­тен­зии»¹; в поль­зу ака­де­ми­че­ской шко­лы что мож­но было ска­зать, мы со всем ста­ра­ни­ем изло­жи­ли в четы­рех кни­гах «Ака­де­ми­ки»; но это нима­ло не зна­чит, что мы не хотим слу­шать ника­ких воз­ра­же­ний — напро­тив, они нам желан­нее все­го. Ведь и в Гре­ции фило­со­фия нико­гда не была бы в таком поче­те, если бы ее не животво­ри­ли раз­но­гла­сия и спо­ры уче­ных.

(5) Вот поче­му я и при­зы­ваю всех, кто может: отни­мем же и эту сла­ву у исся­каю­щей Гре­ции и пере­не­сем ее в наш город, как уже пере­не­се­но было ста­ра­ни­я­ми и усер­ди­ем наших пред­ков все осталь­ное, что того заслу­жи­ва­ло. Так пере­не­се­на была к нам сла­ва крас­но­ре­чия и от ничто­же­ства под­ня­лась до таких вер­шин, что, навер­ное, как почти все­гда быва­ет в при­ро­де, ско­ро уже соста­рит­ся и сой­дет на нет. Фило­со­фии же пред­сто­ит заро­дить­ся в латин­ской сло­вес­но­сти толь­ко в наши дни и не без нашей помо­щи, пото­му мы и гото­вы к любым напад­кам и опро­вер­же­ни­ям. Если кто к ним чув­ст­ви­те­лен, так это те, кто при­вер­жен и слов­но при­вя­зан к тому или ино­му опре­де­лен­но­му уче­нию, так что по необ­хо­ди­мо­сти, чтобы быть после­до­ва­тель­ны­ми, они вынуж­де­ны защи­щать даже то, с чем сами не соглас­ны. Но мы стре­мим­ся лишь к веро­ят­но­му и не пыта­ем­ся идти даль­ше того, что нам кажет­ся прав­до­по­доб­ным; поэто­му мы и сами воз­ра­жа­ем без упрям­ства, и чужие воз­ра­же­ния при­ни­ма­ем без озлоб­лен­но­сти.

(6) Если бы эти заня­тия были пере­не­се­ны к нам, сра­зу бы яви­лись у нас и книж­ные собра­ния, как у гре­ков, — ведь у гре­ков пото­му так мно­го книг, что у них вели­кое мно­же­ство писа­те­лей; мно­гие гово­рят одно и то же, отто­го все и наби­то у них кни­га­ми. Будь у нас инте­рес к таким заня­ти­ям, то же самое было бы и у нас. Вот я и ста­ра­юсь воз­будить таких мужей, у кото­рых общее обра­зо­ва­ние и изя­ще­ство речи соче­та­лись бы с уме­ни­ем фило­соф­ст­во­вать разум­но и после­до­ва­тель­но. III. (7) Я знаю, что и у нас есть мно­го людей, вели­чаю­щих себя фило­со­фа­ми, и гово­рят, что они уже напи­са­ли нема­ло латин­ских книг; я далек от того, чтобы пре­зи­рать их, тем более что сам я их нико­гда не читал² — все они сами при­зна­ют­ся в сво­их писа­ни­ях, что пишут, не заботясь ни о ясно­сти, ни о после­до­ва­тель­но­сти, ни об изя­ще­стве, ни о кра­со­те; а читать без удо­воль­ст­вия я не люб­лю. Что каса­ет­ся содер­жа­ния слов и мыс­лей у при­вер­жен­цев того или дру­го­го уче­ния, то оно зна­ко­мо любо­му полу­знай­ке; о том, чтобы выра­зить­ся получ­ше, они сами не заботят­ся; так что я даже не пони­маю, поче­му их вооб­ще кто-то чита­ет, кро­ме соб­ст­вен­ных еди­но­мыш­лен­ни­ков. (8) В самом деле: и Пла­то­на, и осталь­ных сокра­ти­ков с их после­до­ва­те­ля­ми чита­ют все, даже не будучи соглас­ны с их уче­ни­я­ми или не вполне сле­дуя им, а вот Эпи­ку­ра и Мет­ро­до­ра³ не берет в руки почти никто, кро­ме их же соб­ст­вен­ных наслед­ни­ков: так и этих латин­ских писа­те­лей чита­ют толь­ко те, кто согла­сен с их взгляда­ми. А я пола­гаю так: все, что пишет­ся, тем самым пред­на­зна­ча­ет­ся для чте­ния всех обра­зо­ван­ных людей; пусть мне само­му и не удаст­ся это­го достичь, но что к это­му надоб­но стре­мить­ся, для меня оче­вид­но. (9) Поэто­му нра­вит­ся мне и обы­чай пери­па­те­ти­ков и Ака­де­мии обо вся­ком вопро­се рас­суж­дать за и про­тив — нра­вит­ся не толь­ко пото­му, что толь­ко так мож­но доис­кать­ся, что в какой точ­ке зре­ния бли­же к истине, но еще и пото­му, что это — пре­вос­ход­ное упраж­не­ние в крас­но­ре­чии. Пер­вым так стал посту­пать Ари­сто­тель, за ним — дру­гие; и уже на нашей памя­ти тот Филон⁴, кото­ро­го мы слы­ша­ли не раз, ввел обы­чай в одни часы учить рито­ри­ке, в дру­гие — фило­со­фии. К это­му обы­чаю обра­ти­ли и нас наши туску­лан­ские дру­зья, и сколь­ко у нас было вре­ме­ни, мы так его и исполь­зо­ва­ли: до полу­дня упраж­ня­лись в крас­но­ре­чии, как и нака­нуне, а после полу­дня спус­ка­лись в свою Ака­де­мию. О чем мы там бесе­до­ва­ли, это я пока­жу не в пере­ска­зе, а почти сло­во в сло­во, как было дело и шел спор.

IV. (10) II вот, когда мы про­гу­ли­ва­лись таким обра­зом, меж­ду нами завя­за­лась беседа, и нача­ло ее было такое:

—У меня нет слов, чтобы ска­зать, какую радость или, вер­нее, какую поль­зу при­нес­ла мне вче­раш­няя наша беседа. Я хоро­шо сознаю, что чрез­мер­ной жаж­ды жиз­ни во мне не быва­ло, но ино­гда в душе моей все-таки вста­вал некий страх и боль при мыс­ли о том, что свет этой жиз­ни угаснет и все бла­га ее утра­тят­ся. Вот эта боязнь у меня и исчез­ла: чест­ное сло­во, теперь это бес­по­ко­ит меня мень­ше все­го.

(11) — Ниче­го уди­ви­тель­но­го! В этом и сила фило­со­фии: изле­чи­вать души, отве­и­вать пустые заботы, избав­лять от стра­стей, отго­нять стра­хи. Но эта сила не оди­на­ко­во дей­ст­ву­ет на всех: она тем дей­ст­вен­нее, чем боль­ше к ней пред­рас­по­ло­же­на при­ро­да. «Сме­лым фор­ту­на в под­мо­гу», — гла­сит древ­няя пого­вор­ка; еще боль­ше это мож­но ска­зать о разу­ме, кото­рый сво­и­ми дово­да­ми как бы под­креп­ля­ет силу сме­ло­сти. Тебе от при­ро­ды дана высо­кость и вели­чие души вме­сте с пре­зре­ни­ем ко все­му чело­ве­че­ско­му: поэто­му в силь­ной тво­ей душе и осе­ла так проч­но речь моя про­тив смер­ти. Но неуже­ли ты дума­ешь, что она так же дей­ст­ву­ет на тех, кто это уче­ние сам при­ду­мал, обсудил, запи­сал? Раз­ве что лишь на неко­то­рых! Мно­го ли най­дешь ты фило­со­фов, кото­рые бы так вели себя, тако­вы были бы нра­вом и жиз­нью, как того тре­бу­ет разум? Для кото­рых их уче­ние — это закон их жиз­ни, а не толь­ко зна­ния, выстав­ля­е­мые напо­каз? Кто вла­де­ет собой и под­чи­ня­ет­ся соб­ст­вен­ным реше­ни­ям? (12) Иных мож­но видеть таки­ми лег­ко­мыс­лен­но-хваст­ли­вы­ми, что луч­ше бы им было совсем не учить­ся: иные — рабы денег, мно­гие — сла­вы, а еще того боль­ше — похо­тей; и с таким их поведе­ни­ем уди­ви­тель­но рас­хо­дят­ся их речи, а это мне кажет­ся позор­нее все­го. Если чело­век, назы­ваю­щий­ся грам­ма­ти­ком, допу­стит в речи вар­вар­ский обо­рот или, слы­ву­щий музы­кан­том, станет петь не в лад, — это будет тем позор­нее, что ошиб­ка будет как раз в том, что они долж­ны луч­ше все­го знать; точ­но так же и фило­соф, погре­шаю­щий в жиз­ни, посту­па­ет тем позор­нее, что ошиб­ка его — в том самом деле, кото­ро­му он берет­ся обу­чать, и что, обу­чая нау­ке жить, он живет, забы­вая эту нау­ку.

V. — А ты не боишь­ся, что если это так, то вся кра­са тво­ей фило­со­фии ока­зы­ва­ет­ся лож­ной? Если иные хоро­шие фило­со­фы живут недо­стой­ным обра­зом, — не луч­шее ли это дока­за­тель­ство, что фило­со­фия бес­по­лез­на?

(13) — Это вовсе ниче­го не дока­зы­ва­ет: ведь и поля не все пло­до­нос­ны, хоть и возде­лы­ва­ют­ся, так что не прав был Акций в сво­их сти­хах:

как поля, так не все пло­до­нос­ны и души. А чтобы про­дол­жить срав­не­ние, добав­лю: как пло­до­род­ное поле без возде­лы­ва­ния не даст уро­жая, так и душа. А возде­лы­ва­ние души — это и есть фило­со­фия: она выпа­лы­ва­ет в душе поро­ки, при­готов­ля­ет души к при­я­тию посе­ва и вве­ря­ет ей — сеет, так ска­зать — толь­ко те семе­на, кото­рые, вызрев, при­но­сят обиль­ней­ший уро­жай. Но будем про­дол­жать, как нача­ли. Ска­жи, пожа­луй­ста, о чем тебе угод­но побе­се­до­вать?

(14) — О боли — она кажет­ся мне вели­чай­шим из зол.

—Хуже даже, чем позор?

—Нет, это­го я не реша­юсь ска­зать: мне даже стыд­но, что я так быст­ро сбит со сво­его утвер­жде­ния.

—Куда стыд­нее было бы, если бы ты на нем наста­и­вал. Чего уж хуже, если бы тебе каза­лось, буд­то что-то есть низ­мен­ней, чем позор, бес­че­стье, стыд! И чтобы толь­ко избе­жать их, раз­ве не при­хо­дит­ся нам при­ни­мать, более того — искать, тер­петь, при­зы­вать на себя боль?

—Конеч­но, это так. Но пусть боль не вели­чай­шее из зол, все-таки она — зло.

—Видишь, как самое малое дока­за­тель­ство уме­ри­ло твой ужас перед болью?

(15) — Вижу; но хоте­лось бы еще боль­ше.

—Я готов попро­бо­вать; но дело это нелег­кое и нуж­но, чтобы в душе ты мне не сопро­тив­лял­ся.

—Не буду. Как вче­ра, так и сего­дня я после­дую за тво­им рас­суж­де­ни­ем, куда бы оно ни пове­ло.

VI. — Преж­де все­го я ска­жу о нера­зу­мии боль­шин­ства и о раз­лич­ных взглядах фило­со­фов. Пер­вый из них и по важ­но­сти и по древ­но­сти, сокра­тик Ари­стипп без коле­ба­ния объ­явил, что боль есть выс­шее зло. От него это мне­ние, жен­ст­вен­но-изне­жен­ное, уна­сле­до­вал Эпи­кур. После него Иеро­ним Родос­ский про­воз­гла­сил сво­бо­ду от боли выс­шим бла­гом — вот каким вели­ким злом счи­тал он боль. Осталь­ные же фило­со­фы, кро­ме лишь Зено­на, Ари­сто­на и Пирро­на, гово­ри­ли при­бли­зи­тель­но то же, что и ты, — боль есть зло, но есть и дру­гие, еще хуже. (16) Итак, что с поро­гу отверг­ла сама при­ро­да, сама бла­го­род­ная чело­ве­че­ская доб­лесть, — мысль, что боль есть худ­шее из зол и оста­ет­ся тако­вым даже по срав­не­нию с позо­ром, — такая мысль задер­жа­лась в фило­со­фии на мно­го веков. Какой долг, какая хва­ла, какой почет, если толь­ко он сопря­жен с болью, может быть жела­нен для того, кто уве­рен, что боль — худ­шее из зол? Какое бес­че­стие, какой стыд не сне­сет он ради избав­ле­ния от боли, кото­рая для него — худ­шее из зол? Кто на све­те не несча­стен — и не толь­ко теперь, когда его мучат силь­ные боли, кото­рые для него — худ­шее из зол, но даже когда он лишь пред­видит, что они могут его постичь, — а кого они не могут постичь? Так и полу­ча­ет­ся, что никто не может быть счаст­лив. (17) Мет­ро­дор пря­мо заяв­ля­ет, что счаст­лив лишь тот, у кого есть здо­ро­вое тело и испы­тан­ная уве­рен­ность, что оно все­гда будет таким; но кому доступ­на такая уве­рен­ность? VII. Эпи­кур же гово­рит такое, что кажет­ся мне вовсе сме­хотвор­ным. Где-то он уве­ря­ет, что муд­рец, даже если его жечь на кост­ре или рас­пи­нать на кре­сте — что же? — вытер­пит, выне­сет, не сло­мит­ся? Кля­нусь Гер­ку­ле­сом, это слав­но, это само­го Гер­ку­ле­са достой­но! Но нет, наше­му твер­до­му и суро­во­му Эпи­ку­ру и это­го мало: его муд­рец даже в Фала­ридо­вом быке⁵ будет твер­дить: «Как при­ят­но! Как рав­но­ду­шен я ко все­му это­му!» При­ят­но? Каза­лось бы, если не мучи­тель­но — и то хоро­шо! Ведь даже кто не счи­та­ет боль за зло, и те обыч­но не гово­рят, буд­то рас­пя­тие — при­ят­но: они назы­ва­ют его жесто­ким, тяж­ким, мерз­ким, про­ти­во­есте­ствен­ным — лишь бы не «злом». А Эпи­кур, кото­рый толь­ко боль и счи­та­ет злом пре­вы­ше всех зол, вдруг объ­яв­ля­ет, что муд­рец сочтет рас­пя­тие при­ят­ным! (18) Я не тре­бую, чтобы ты назы­вал боль теми же сло­ва­ми, что и Эпи­кур, поклон­ник наслаж­де­ний; он-то, конеч­но, ска­зал бы в Фала­ридо­вом быке то же, что и на соб­ст­вен­ной посте­ли; но я вовсе не при­пи­сы­ваю муд­ро­сти такой силы про­тив боли. Тер­пе­ли­во сно­сить — это­го доста­точ­но, чтобы муд­рец выпол­нил свой долг; радо­вать­ся при этом — тре­бо­ва­ние уже чрез­мер­ное.

Да, конеч­но, боль — вещь жесто­кая, горь­кая, мучи­тель­ная, про­ти­во­есте­ствен­ная, тер­петь и сно­сить ее труд­но. (19) Взгля­ни на Фил­ок­те­та, кото­ро­му не стыд­но было сте­нать, — он ведь видел, как сам Гер­ку­лес вопил на Эте от непе­ре­но­си­мой боли. Ничем не мог­ли помочь Фил­ок­те­ту стре­лы, полу­чен­ные им от Гер­ку­ле­са, когда

И вот он вос­кли­ца­ет, моля о помо­щи, меч­тая о смер­ти:

Труд­но пове­рить, что это не зло, и к тому же нема­лое, застав­ля­ет его так вопить. VIII. (20) Но взгля­нем даль­ше — на само­го Гер­ку­ле­са, сокру­шае­мо­го раной и самою смер­тью снис­ки­ваю­ще­го себе бес­смер­тие! Какие сто­ны испус­ка­ет он у Софок­ла в «Тра­хи­нян­ках»! Когда он надел туни­ку, кото­рую Дея­ни­ра нама­за­ла кро­вью кен­тав­ра, и яд уже про­ник в его чле­ны, он кри­чит:

Можем ли мы пре­зи­рать боль, если сам Гер­ку­лес на наших гла­зах стра­да­ет так нестер­пи­мо? X. (23) Но вот перед нами Эсхил, не толь­ко поэт, но и пифа­го­ре­ец, как слу­ча­лось нам слы­шать. Как пере­но­сит у него Про­ме­тей свою казнь за Лем­нос­скую кра­жу?

И вот какие свои каз­ни пере­чис­ля­ет он, при­гвож­ден­ный к скло­ну Кав­ка­за:

Труд­но не при­знать, что перед нами несчаст­ный чело­век; а если он несча­стен, ста­ло быть, боль — это зло.

XI. (26) — До сих пор ты как буд­то со мною не раз­но­ре­чишь. Но я хотел бы узнать, откуда эти сти­хи? Я их не знал.

—Вопрос закон­ный, и я тебе отве­чу. Я ведь сей­час живу на покое?

—Так что же?

—В быт­ность твою в Афи­нах ты бывал, навер­но, на уро­ках фило­со­фов?

—Конеч­но, и с боль­шой охотою.

—И ты заме­чал, навер­но, что хотя никто из них не отли­чал­ся богат­ст­вом крас­но­ре­чия, они все же встав­ля­ли в свою речь сти­хотвор­ные при­ме­ры?

—Да, а Дио­ни­сий-сто­ик даже очень часто.

—Вер­но; но у него они зву­ча­ли как заучен­ные, без отбо­ра, без изя­ще­ства; а вот Филон читал их и с долж­ным рит­мом, и с выбо­ром, и к месту. И так как эти стар­че­ские декла­ма­ции мне понра­ви­лись, то и я потом стал поль­зо­вать­ся при­ме­ра­ми из наших поэтов, а когда их не нахо­ди­лось, то мно­гое пере­во­дил с гре­че­ско­го сам, чтобы и латин­ская речь не оста­ва­лась без при­крас тако­го рода. (27) Прав­да, это обра­ще­ние к поэтам не обхо­дит­ся без вреда. Муже­ст­вен­ных геро­ев они пред­став­ля­ют сте­наю­щи­ми, при­учая этим наши души к мяг­ко­сти; а сти­хи их так сла­дост­ны, что не толь­ко чита­ют­ся, но и сами собой запо­ми­на­ют­ся. Так, поми­мо дур­но­го домаш­не­го вос­пи­та­ния, поми­мо жиз­ни изне­жен­ной и вялой, еще и поэты обес­си­ли­ва­ют все мыш­цы нашей доб­ле­сти; поэто­му не без осно­ва­ний Пла­тон изго­ня­ет их из при­ду­ман­но­го им государ­ства, так как они под­ры­ва­ют доб­рые нра­вы граж­дан и доб­рый порядок все­го государ­ст­вен­но­го устрой­ства. Но мы-то, выучив­шись в Гре­ции, чита­ем и запо­ми­на­ем поэтов с дет­ства, счи­тая такое обра­зо­ва­ние уче­ным и бла­го­род­ным.

XII. (28) Но с какой ста­ти сер­дить­ся на поэтов? Ведь и сре­ди фило­со­фов, настав­ни­ков доб­ро­го, есть такие, кото­рые счи­та­ют боль выс­шим злом. Тебе и само­му это толь­ко что так каза­лось; но сто­и­ло мне сп