Риторические наставления.

Книга XI.

с.303

I. [XI. 1. 1] Снис­кав, как пока­за­но в преды­ду­щей кни­ге, спо­соб­ность сочи­нять, раз­мыш­лять и даже гово­рить пред судья­ми, не гото­вясь, когда потре­бу­ет надоб­ность, за пер­вое пра­ви­ло поло­жить себе над­ле­жит наблюдать в речи вся­кое бла­го­при­ли­чие: Цице­рон почи­та­ет сие чет­вер­тою при­над­леж­но­стью совер­шен­но­го с.304 сло­во­вы­ра­же­ния; а я постав­ляю ее даже необ­хо­ди­мо­стью. [2] Ибо, как укра­ше­ние речи быва­ет мно­го­об­раз­но и раз­лич­но, а при том иное сему роду, иное дру­го­му при­ли­че­ст­ву­ет, то, еже­ли не будет соот­вет­ст­во­вать вещам и лицам, не толь­ко не при­даст досто­ин­ства нашей речи, но еще отни­мет всю силу мыс­лей. К чему послу­жат выра­же­ния чистые, зна­чи­тель­ные, избран­ные и даже фигу­ра­ми и слад­ко­зву­чи­ем сопро­вож­дае­мые, если они не согла­су­ют­ся с чув­ст­во­ва­ни­я­ми, какие судье вну­шить хотим? [3] Если о делах ничтож­ных ста­нем гово­рить сло­гом высо­ким, о важ­ных низ­ким и крат­ким, о печаль­ных весе­лым, крот­ким о тре­бу­ю­щих упор­но­го насто­я­ния, гроз­ным, где нуж­ны прось­бы, уклон­чи­вым, где надоб­на пыл­кость, или будем изъ­яс­нять­ся сви­ре­по и наг­ло, где необ­хо­ди­мы веж­ли­вость и при­ят­ство? Как оже­ре­лье, жем­чу­ги и длин­ная одеж­да, кои вме­ня­ют­ся женам в укра­ше­ние, мужам же в без­обра­зие: так рав­но и тор­же­ст­вен­ное оде­я­ние, кото­ро­го вели­че­ст­вен­нее пред­ста­вить себе ниче­го нель­зя, женам при­ли­че­ст­во­вать не может.

[4] Сей ста­тьи слег­ка кос­нул­ся Цице­рон в третьей кни­ге об Ора­то­ре; но, кажет­ся, все заклю­чил в крат­ких сло­вах, ска­зав: Не вся­ко­му делу, не вся­ко­му слу­ша­те­лю и лицу, не вся­ко­му вре­ме­ни при­ли­чен один и тот же с.305 род речи. И в кни­ге сво­ей Ора­тор о сем почти не боль­ше изъ­яс­нил­ся. Но на пер­вом из сих мест Л. Красс речь свою обра­щал к вели­ким Ора­то­рам и Мужам уче­ным, сле­до­ва­тель­но, для него доволь­но было толь­ко заме­тить о сем, как о деле, им всем извест­ном. [5] А на дру­гом месте Цице­рон, бесе­дуя с Бру­том, свиде­тель­ст­ву­ет, что все то собе­сед­ни­ку его извест­но, поче­му и гово­рит с ним корот­ко; хотя пред­мет сей весь­ма оби­лен, и Фило­со­фы рас­суж­да­ли об нем все­гда обшир­но. Что ж каса­ет­ся до меня, то, при­няв на себя зва­ние настав­ни­ка, пишу сие не столь­ко для име­ю­щих уже тако­вые сведе­ния, сколь­ко для желаю­щих пору­чить оные: поче­му и наде­юсь, что не при­чтет­ся мне в вину, когда рас­про­стра­нюсь о сем несколь­ко более.

II. [6] Итак, преж­де все­го нуж­но знать Ора­то­ру, чем снис­кать бла­го­склон­ность судьи, чем убедить и чем тро­нуть его удоб­нее мож­но: в каж­дой части речи иметь пред гла­за­ми извест­ную цель. Он не дол­жен в При­сту­пе, Повест­во­ва­нии и Дово­дах употреб­лять слов ста­рин­ных, или ново­вы­ду­ман­ных, или мета­фо­ри­че­ских; в Разде­ле­ни­ях бли­стать мер­ны­ми пери­о­да­ми; в Эпи­ло­гах или Заклю­че­ни­ях дер­жать­ся сло­га низ­ко­го, про­сто­го и небреж­но­го; не осу­шать слез шут­ка­ми, где потреб­но с.306 воз­будить собо­лез­но­ва­ние. [7] Ибо вся­кое укра­ше­ние не столь­ко само собою, сколь­ко при­стой­ным употреб­ле­ни­ем полу­ча­ет цену: не столь­ко смот­реть надоб­но на то, что́ ска­зать, сколь­ко на то, на каком месте ска­зать при­лич­нее. Но искус­ство сохра­нять бла­го­при­ли­чие в сло­ве осно­вы­ва­ет­ся не на одном сло­во­вы­ра­же­нии, но зави­сит так­же и от Изо­бре­те­ния. И дей­ст­ви­тель­но, если сло­ва одни име­ют в себе толи­ко силы, то что́ уже ска­зать о самих вещах? О сем было изло­же­но от меня на сво­ем месте.

[8] Здесь же мне нуж­но пока­зать, что тот гово­рит с истин­ным бла­го­при­ли­чи­ем, кто будет в речи сво­ей смот­реть не толь­ко на поль­зу, но и на бла­го­при­стой­ность. Я знаю, что они часто нераздель­ны: что́ бла­го­при­стой­но, то почти все­гда и полез­но: и ничем дру­гим столь­ко судьи не пре­кло­ня­ют­ся к нам, и ничто не уда­ля­ет их от нас, как про­тив­ный сему посту­пок. [9] Одна­ко поль­за и при­стой­ность согла­ше­ны быть ино­гда не могут: в таком слу­чае поль­за долж­на усту­пить место при­стой­но­сти.

Кто не зна­ет, что Сокра­ту было бы все­го лег­че оправ­дать­ся, если бы он захо­тел при­бег­нуть к употре­би­тель­но­му тогда роду защи­ще­ния, то есть, захо­тел уни­зить себя до просьб с.307 и моле­ний пред судья­ми и до подроб­но­го опро­вер­же­ния взво­ди­мых на него пре­ступ­ле­ний? [10] Но сие не при­ли­че­ст­во­ва­ло Сокра­ту: поче­му он гово­рил так, как чело­век, почи­таю­щий казнь свою за вели­чай­шую сла­ву. Ибо сей высо­ко­муд­рый муж воз­на­ме­рил­ся луч­ше пожерт­во­вать малым остат­ком пре­клон­ных лет, неже­ли поте­рять плод преж­ней сво­ей жиз­ни: и когда совре­мен­ни­ки отда­ва­ли ему толь мало спра­вед­ли­во­сти, пре­дал он себя суду потом­ков, и пожерт­во­вав поник­шею уже к зем­ле ста­ро­стью, стя­жал неувядае­мую жизнь в памя­ти всех веков. [11] Итак, хотя Лизи­ас, зна­ме­ни­тей­ший того вре­ме­ни Ора­тор, при­нес к нему сочи­нен­ную в его защи­ще­ние речь; но он не хотел ею вос­поль­зо­вать­ся, не пото­му, чтобы не нашел ее пре­вос­ход­ною, но для того, что почел для себя непри­лич­ною. Из сего одно­го при­ме­ра явст­ву­ет, что Ора­тор дол­жен иметь целью хоро­шо гово­рить, а не уве­рять, поели­ку уве­рить ино­гда быва­ет бес­чест­но. И посту­пок Сокра­та был вреден его делу, но, что гораздо почтен­нее, был поле­зен чело­ве­ку.

[12] И мы отде­ля­ем здесь полез­ное от бла­го­при­стой­но­го, сооб­ра­зу­ясь с при­ня­тым в употреб­ле­ние обра­зом выра­же­ния более, неже­ли с точ­ною исти­ною. А ина­че, над­ле­жа­ло бы поду­мать, что Сци­пи­он Афри­кан­ский, кото­рый с.308 решил­ся луч­ше пой­ти в доб­ро­воль­ную ссыл­ку, неже­ли защи­щать свою невин­ность про­тив под­ло­го Три­бу­на народ­но­го, не пони­мал соб­ст­вен­ной поль­зы: или П. Рути­лий не знал сво­их выгод, когда гово­рил в защи­ще­ние свое, почти как Сократ, и когда, пре­зрев милость Сил­лы, хотел луч­ше остать­ся в изгна­нии. [13] Но сии малые, для низ­ких душ толь важ­ные выго­ды, почли сии вели­кие мужи, в срав­не­нии с доб­ро­де­те­лью, пре­зре­ния достой­ны­ми: а пото­му и при­об­ре­ли веч­ную себе сла­ву. Да не уни­зим себя и мы до того, чтоб ста­вить за бес­по­лез­ное то, чего не похва­лить не можем. [14] Но весь­ма ред­ко встре­ча­ют­ся Ора­то­ру слу­чаи, где пона­до­бит­ся соблю­сти одно без дру­го­го. Впро­чем, почти, как я ска­зал, во вся­ком деле будет то же самое полез­но, что есть бла­го­при­стой­но.

Есть вещи, кото­рые и все­гда и везде сове­то­вать, гово­рить и делать всем бла­го­при­лич­но, и ни для кого и нигде не зазор­ны. Но есть дру­гие мень­шей важ­но­сти, и как бы сред­ние меж­ду поро­ком и доб­ро­де­те­лью: они по боль­шей части суть тако­вы, что одним поз­во­ли­тель­ны, а дру­гим нет: или смот­ря по лицу, вре­ме­ни, месту, делу, боль­ше и мень­ше, то изви­не­ния, то пори­ца­ния достой­ны­ми казать­ся долж­ны. [15] А как мы гово­рим обык­но­вен­но о делах или посто­рон­них, или о наших соб­ст­вен­ных, с.309 то и нуж­но дер­жать­ся раз­лич­но­го обра­за речи; толь­ко не надоб­но забы­вать, что мно­гое нигде при­ли­че­ст­во­вать не может.

III. И во-пер­вых, вся­кое хва­стов­ство в отно­ше­нии к само­му себе есть порок, и осо­бен­но в Ора­то­ре отно­си­тель­но Крас­но­ре­чия: сие тще­сла­вие про­из­во­дит в слу­ша­те­лях не толь­ко ску­ку, но даже и отвра­ще­ние. [16] Ибо разум наш име­ет в себе от при­ро­ды нечто высо­кое и над­мен­ное: с трудом тер­пит, что́ выше его. По сему-то мы низ­ших или уклон­чи­вых охот­нее обо­д­ря­ем и хва­лим, поели­ку тем как бы пре­вос­ход­ство наше пока­зы­ваем; а коль ско­ро исче­за­ет сорев­но­ва­ние, рож­да­ет­ся бла­го­склон­ность. Кто же воз­но­сит­ся паче меры, тот, кажет­ся нам, пре­зи­ра­ет нас и уни­жа­ет: мы вооб­ра­жа­ем, что он не столь­ко дума­ет о сво­ем воз­вы­ше­нии, сколь­ко об уни­чи­же­нии нашем. [17] Отсюда в сла­бей­ших зависть, обык­но­вен­ный порок тех, кои ни усту­пить не хотят, ни спо­рить не могут: в искус­ней­ших смех, а в бла­го­ра­зум­ных него­до­ва­ние воз­буж­да­ет­ся. И тще­слав­ные чаще всех обма­ны­ва­ют­ся в хоро­шем о себе мне­нии: истин­ное же досто­ин­ство доволь­ст­ву­ет­ся одним внут­рен­ним цены сво­ей чув­ст­ви­ем.

За сие и Цице­рон доволь­но был пори­ца­ем, хотя в речах сво­их хва­лил­ся более дела­ми с.310 сво­и­ми, неже­ли крас­но­ре­чи­ем, по край­ней мере в речах сво­их. [18] Да и не без при­чи­ны он то делал. Ибо или защи­щал тех, кои спо­соб­ст­во­ва­ли ему в поту­ше­нии заго­во­ра, или борол­ся с завист­ни­ка­ми сво­и­ми, от кото­рых одна­ко пал, и за спа­се­ние оте­че­ства под­верг­ся изгна­нию: так что, гово­ря о собы­ти­ях, во вре­мя Кон­суль­ства его быв­ших, каза­лось, руко­во­дим был не столь­ко тще­сла­ви­ем, сколь­ко необ­хо­ди­мо­стью защи­щать­ся. [19] В Крас­но­ре­чии же отда­вал он пол­ную спра­вед­ли­вость сво­им про­тив­ни­кам, и нико­гда в речах сво­их не ока­зы­вал излиш­не­го высо­ко­ме­рия. Он, при­сту­пая гово­рить за Архию (N. 1), начи­на­ет так: Еже­ли имею я какой-либо дар сло­ва, то ныне чув­ст­вую, Судии, сколь мал оный и недо­ста­то­чен. И в дру­гом слу­чае за Квин­тия (Pro Quint. n. 4): Ибо чем боль­ше чув­ст­во­вал я мою неспо­соб­ность, тем рачи­тель­нее искал помо­щи в при­ле­жа­нии. [20] Так­же, когда рас­суж­дае­мо было, кого луч­ше избрать в обви­ни­те­ли Верре­са, его или К. Цеци­лия, он одна­ко пока­зал толь­ко, что Цеци­лий не имел для сего потреб­но­го дара, и себе не при­сва­и­вал, гово­ря, что и он сам похва­лить­ся им не может, но по край­ней мере стя­жать его все­гда ста­рал­ся. [21] Толь­ко в дру­же­ских пись­мах или беседах, и то под чужим име­нем, изъ­яв­лял ино­гда пря­мое мне­ние о сво­ем крас­но­ре­чии.

с.311 И я не знаю одна­ко, едва ли не луч­ше, когда чело­век хва­лит­ся чем-либо пря­мо и откры­то: самая про­стота сего поро­ка дела­ет его снос­нее, неже­ли вся­кая неумест­ная скром­ность: как напри­мер, когда бога­тый назы­ва­ешь себя бед­ным, бла­го­род­ный низ­ко­рож­ден­ным, силь­ный не име­ю­щим дове­рия, и крас­но­ре­чи­вый не уче­ным вовсе и насто­я­щим ребен­ком. [22] Вот самый высо­ко­мер­ный род похваль­бы, и даже для дру­гих оскор­би­тель­ный! Надоб­но, чтоб дру­гие нас хва­ли­ли; а нам, как гово­рит Димо­сфен, долж­но крас­неть, когда и дру­гие нас хва­лят.

Я не гово­рю, чтобы Ора­то­ру не было ино­гда поз­во­ли­тель­но в речи кос­нуть­ся и соб­ст­вен­ных сво­их дея­ний, как сде­лал тот же Димо­сфен, защи­щая Кте­зи­фон­та; одна­ко с таким искус­ст­вом, что пока­зал, буд­то бы к тому вынуж­ден был Есхи­ном, сво­им про­тив­ни­ком, и всю вину воз­ло­жил на него. [23] И М. Тул­лий неред­ко упо­ми­на­ет об уни­что­жен­ном заго­во­ре Кати­ли­ны, но успех в сем деле при­пи­сы­ва­ет то твер­до­сти Сена­та, то про­виде­нию богов бес­смерт­ных. Прав­да, отра­жая кле­ве­ты завист­ни­ков и вра­гов сво­их, поз­во­лял он себе более; ибо над­ле­жа­ло ему опро­вер­гать их. [24] Жела­тель­но толь­ко, чтоб он был с.312 поскром­нее в сих сти­хах, кото­рые не пре­ста­ва­ли слу­жить под­гне­тою для зло­ре­чия:

И буд­то бы Юпи­тер при­зы­вал его в совет богов, и буд­то бы Минер­ва пре­по­да­ла ему все нау­ки и зна­ния. На такие тще­слав­ные выра­же­ния попу­стил­ся он, без сомне­ния, будучи увле­чен при­ме­ра­ми неко­то­рых Гре­че­ских Писа­те­лей.

[25] Но как Ора­то­ру непри­лич­но подоб­ное ока­за­тель­ство в крас­но­ре­чии, так поз­во­ли­тель­но ино­гда и наде­я­ние на свое даро­ва­ние и силы. Кто будет пори­цать, напри­мер, сле­дую­щие выра­же­ния (2. Phi­lip. n. 2): Что мне поду­мать? Пре­зи­ра­ют ли меня? Но ни в жиз­ни, ни в дове­рии, како­вым от всех поль­зу­юсь, ни в дея­ни­ях, ни в сей посред­ст­вен­но­сти ума мое­го ниче­го не вижу, что мог бы пре­зи­рать Анто­ний. И далее с боль­шею откро­вен­но­стью при­бав­ля­ет: [26] Или хотел он спо­рить со мною в крас­но­ре­чии? Это почи­таю с его сто­ро­ны за одол­же­ние. Ибо какой пред­мет есть пол­нее и обиль­нее, как гово­рить мне за само­го себя, и гово­рить еще про­тив Анто­ния?

[27] Нера­зум­но дела­ют и те, кои дело, защи­щае­мое ими, с пер­во­го раза выстав­ля­ют за самое несо­мни­тель­ное, спра­вед­ли­вое, уве­ряя, что ина­че не при­ня­ли бы его на свое попе­че­ние. Ибо судьи неохот­но слу­ша­ют чело­ве­ка, с.313 пред­вос­хи­щаю­ще­го долж­ность их: да и Ора­тор не может най­ти меж­ду сопро­тив­ни­ка­ми того лест­но­го дове­рия, какое Пифа­гор имел меж­ду уче­ны­ми; от сопер­ни­ков не услы­шит: Сам ска­зал. Но сие боль­ше или мень­ше достой­но хулы в отно­ше­нии к лицу гово­ря­ще­го; [28] ибо такую сме­лость изви­ня­ют несколь­ко лета, досто­ин­ство, зна­ме­ни­тость: одна­ко и в сих слу­ча­ях едва ли не луч­ше тако­вой утвер­ди­тель­ный тон с неко­то­рою уме­рен­но­стью, так как и все про­чее, заим­ст­ву­е­мое от лица само­го Ора­то­ра. Цице­ро­ну мог­ло бы при­честь­ся в тще­сла­вие, еже­ли бы он, гово­ря о сво­ей поро­де, стал утвер­ждать, что не долж­но вме­нять в порок чело­ве­ку про­ис­хож­де­ния его от всад­ни­ка Рим­ско­го: но он обра­тил сие еще в бо́льшую себе выго­ду, поста­вив досто­ин­ство свое наряду с досто­ин­ст­вом самих судей: Упре­кать, что родил­ся кто от Рим­ско­го всад­ни­ка, ни при вас, яко суди­ях, ни при мне, яко защит­ни­ке, не над­ле­жа­ло обви­ни­те­лям.

[29] Про­из­но­ше­ние слиш­ком сме­лое, шум­ли­вое, гнев­ли­вое всем непри­лич­но: а лета, досто­ин­ство, опыт­ность дела­ют еще непро­сти­тель­нее, кто пре­сту­па­ет гра­ни­цы бла­го­при­стой­но­сти. Мы видим, одна­ко, таких вздор­ных любо­при­те­лей, коих ни долж­ное почте­ние к судьям, ни ува­же­ние к наблюдае­мым в с.314 суди­ли­щах обрядам и поряд­ку обуздать дер­зо­сти не могут: сие пока­зы­ва­ет, что они и при­ни­ма­ют на себя дела, и защи­ща­ют их без вся­ко­го рас­суд­ка. [30] Ибо речь боль­шею частью пока­зы­ва­ет нра­вы Ора­то­ра, и сокро­вен­ность души обна­ру­жи­ва­ет совер­шен­но. Гре­ки не без при­чи­ны вве­ли у себя посло­ви­цу: Кто как живет, так и гово­рит.

Есть еще поро­ки уни­зи­тель­ней­шие: под­лое лас­ка­тель­ство, изыс­кан­ное шутов­ство, в делах и сло­вах бес­чи­ние, попра­ние стыд­ли­во­сти, во вся­ком поступ­ке отвер­же­ние чест­но­сти и при­ли­чия: сии поро­ки свой­ст­вен­ны по боль­шей части тем, кои хотят быть или слиш­ком уго­д­ли­вы или забав­ны.

IV. [31] И самый род Крас­но­ре­чия не вся­ко­му оди­на­ко­вый при­ли­чен.

1) Ибо слог обиль­ный, сме­лый, стре­ми­тель­ный, или воз­вы­шен­ный и рачи­тель­но выра­ботан­ный, ста­рым людям не столь­ко при­сто­ен, как слог сжа­тый, крат­кий, плав­ный, точ­ный и чистый, сло­вом, о каком дает поня­тие Цице­рон, гово­ря о себе, что Крас­но­ре­чие его начи­на­ет седеть: рав­но как и одеж­да, бле­стя­щая пур­пу­ром и черв­ле­цом, не совсем под­стать пожи­лых лет чело­ве­ку. [32] В юно­шах тер­пим слог и несколь­ко далее меры обиль­ный и сме­лый, напро­тив сухой, слиш­ком с.315 осто­рож­ный и выра­ботан­ный несно­сен, даже по самой выра­бот­ке его, яко при­нуж­ден­ной; ибо и стар­че­ская важ­ность нра­вов в моло­дых людях почи­та­ет­ся преж­девре­мен­ною.

Слог про­стой при­ли­чен воен­ным. [33] А те, кои выда­ют себя за стро­гих Фило­со­фов, (как то неко­то­рые дела­ют), напрас­но будут искать укра­ше­ний, осо­бен­но рож­даю­щих­ся от дви­же­ния стра­стей, поели­ку стра­сти почи­та­ют­ся от них поро­ка­ми. Для сего избран­ней­шие сло­ва, и бла­го­звуч­ное рас­по­ло­же­ние оных им чуж­ды. [34] Ибо не толь­ко весе­лые выра­же­ния, како­вые, напри­мер, чита­ем у Цице­ро­на: Пусты­ни и самые кам­ни ответ­ст­ву­ют голо­су: но и сле­дую­щие, хотя боль­шей силы испол­нен­ные: Вас, Албан­ские дуб­ра­вы и гроб­ни­цы, вас, гово­рю, при­зы­ваю и вами свиде­тель­ст­ву­юсь, и вас, раз­ру­шен­ные алта­ри, дру­же­ст­вен­ные и рав­ные свя­ти­ли­щам Рим­ско­го наро­да: подоб­ные выра­же­ния, гово­рю, отнюдь не при­ли­че­ст­ву­ют бра­да­то­му и пас­мур­но­му Фило­со­фу.

[35] Чело­век же государ­ст­вен­ный и муд­рец истин­ный, кото­рый посвя­тил себя не пустым пре­ни­ям, но управ­ле­нию и бла­гу Рес­пуб­ли­ки, о коей сии само­зван­цы Фило­со­фы нима­ло не дума­ют, могут сме­ло при­бег­нуть ко всем тем посо­би­ям, кои­ми Ора­тор обык­но­вен­но дости­га­ет сво­ей цели, когда пред­по­ло­жит себе за с.316 пра­ви­ло ни на что не скло­нять и не убеж­дать, как толь­ко на чест­ное и спра­вед­ли­вое.

[36] Есть род Крас­но­ре­чия, исклю­чи­тель­но при­лич­ный одним вла­сти­те­лям и осо­бам высо­ко­го досто­ин­ства. Есть так­же осо­бен­ный для пол­ко­во­д­ца и чело­ве­ка зна­ме­ни­то­го победа­ми и три­ум­фа­ми: так Пом­пей доволь­но был крас­но­ре­чив, когда повест­во­вал о сво­их подви­гах, и Катон, кото­рый во вре­мя меж­до­усоб­ной вой­ны сам себя лишил жиз­ни, был крас­но­ре­чи­вый Сена­тор.

[37] Часто одно и то же сло­во в устах у одно­го почи­та­ет­ся откро­вен­но­стью, у дру­го­го без­рас­суд­ст­вом, у третье­го наг­ло­стью. То, напри­мер, что́ гово­рит Тер­сит Ага­мем­но­ну, достой­но сме­ха: те же сло­ва вло­жи в уста Дио­меду, или подоб­но­му ему, будут озна­чать вели­кое муже­ство. Чтоб я стал почи­тать тебя за Кон­су­ла, ска­зал Л. Красс Филип­пу, когда ты не почи­та­ешь меня за Сена­то­ра? Сло­ва, испол­нен­ные бла­го­род­ной сме­ло­сти, одна­ко не от вся­ко­го сне­сти их мож­но. [38] Один Сти­хотво­рец (Катулл) гово­рит, что нима­ло не забо­тит­ся о том, бел или черен собою Цезарь: это безу­мие. А если бы Цезарь то же ска­зал о сти­хотвор­це, было бы высо­ко­ме­рие. Коми­ки и Тра­ги­ки долж­ны быть еще осмот­ри­тель­нее в с.317 наблюде­нии при­стой­но­сти: ибо пред­став­ля­ют свой­ства мно­гих и раз­лич­ных лиц.

Такая же осмот­ри­тель­ность потреб­на была для тех, кои неко­гда для дру­гих сочи­ня­ли речи, и ныне нуж­на для наших Декла­ма­то­ров. Ибо не все­гда мы гово­рим, как стряп­чие, а боль­шею частью, как ист­цы. [39] Да и в тех самых тяж­бах, кото­рые защи­щать берем на себя, тоже при­ли­чие наблюдать над­ле­жит: ибо часто пред­став­ля­ем собою посто­рон­ние лица, и гово­рим как бы чужи­ми уста­ми: сле­до­ва­тель­но и долж­ны давать им соб­ст­вен­ные их харак­те­ры и нра­вы. Ина­че П. Кло­дий, ина­че Аппий сле­пец, ина­че отец Цеци­ли­е­вой комедии, ина­че Терен­ци­е­вой изо­бра­жа­ет­ся. Какая жесто­кость в Лик­то­ре Верре­со­вом: Дай столь­ко-то, а без того не пущу видеть­ся с заклю­чен­ным? [40] Какая твер­дость в том несчаст­ном, кото­рый под жесто­чай­ши­ми уда­ра­ми вопи­ял толь­ко: Я граж­да­нин Рим­ский? Вла­гае­мые Цице­ро­ном в заклю­че­нии сво­ей речи сло­ва, сколь достой­ны тако­го мужа, кото­рый из люб­ви к Рес­пуб­ли­ке толи­ко­крат­но воз­дер­жи­вал мятеж­но­го граж­да­ни­на, и кото­рый ковы его раз­ру­шил сво­им муже­ст­вом? [41] Сло­вом, кро­ме того, что столь­ко же мно­го­раз­ли­чия во ввод­ных лицах, сколь­ко и в самом дело­про­из­вод­стве, но еще и более, поели­ку в пер­вом с.318 слу­чае застав­ля­ем чув­ст­во­вать и гово­рить детей, жен­щин, целые наро­ды, и даже суще­ства неоду­шев­лен­ные; при­чем везде потреб­но свой­ст­вен­ное пред­ме­там бла­го­при­ли­чие.

[42] 2) Тако­вое же наблюдать долж­но и в рас­суж­де­нии тех, чье дело защи­ща­ем. Ибо ина­че гово­рить надоб­но за одно­го, ина­че за дру­го­го, сооб­ра­зу­ясь доб­ро­му или худо­му о каж­дом мне­нию и рас­по­ло­же­нию пуб­ли­ки, не опус­кая из виду и преж­ней их жиз­ни. Все­го же при­ят­нее в Ора­то­ре чело­ве­ко­лю­бие, снис­хо­ди­тель­ность, кротость, доб­ро­же­ла­тель­ство. Не мень­ше того при­ли­че­ст­ву­ет чест­но­му чело­ве­ку ока­зы­вать нена­висть к пороч­ным, рев­ность к обще­му бла­гу, пре­сле­до­вать неправ­ды и зло­де­я­ния, сло­вом, изъ­яв­лять все чув­ст­вия спра­вед­ли­во­сти и чести, как я ска­зал выше.

[43] 3) Нуж­но раз­би­рать не толь­ко, кто и за кого гово­рит, но и перед кем. Ибо власть и могу­ще­ство постав­ля­ют вели­кую раз­ность меж­ду суди­я­ми: не оди­на­ким обра­зом изъ­яс­нять мож­но пред Госуда­рем, Гра­до­на­чаль­н