Сравнительные жизнеописания

Артаксеркс

1. Арта­к­серкс Пер­вый, всех, кто цар­ст­во­вал в Пер­сии, пре­вос­хо­див­ший мило­сер­ди­ем и вели­чи­ем духа, носил про­зви­ще Дол­го­ру­ко­го, пото­му что пра­вая рука у него была длин­нее левой. Он был сыном Ксерк­са. Вто­рой Арта­к­серкс, по про­зви­щу Мне­мон, кото­ро­му посвя­щен этот рас­сказ, при­хо­дил­ся пер­во­му вну­ком по доче­ри. У Дария¹ и Пари­са­ти­ды роди­лось чет­ве­ро сыно­вей: стар­ший Арта­к­серкс, сле­дую­щий за ним Кир, и двое млад­ших — Остан и Оксатр. Кир полу­чил имя в память о древ­нем Кире, а того, как рас­ска­зы­ва­ют, нарек­ли в честь Солн­ца², ибо Солн­це по-пер­сид­ски «Кир». Что же каса­ет­ся Арта­к­серк­са, то он вна­ча­ле звал­ся Арсик. Прав­да, Динон при­во­дит дру­гое имя, Оарс, но труд­но себе пред­ста­вить, чтобы Кте­сий³ — при всем том, что сочи­не­ния его пол­ны неве­ро­ят­ней­ших и глу­пей­ших басен, — не знал име­ни царя, при дво­ре кото­ро­го жил, поль­зуя и само­го госуда­ря, и его супру­гу, и мать, и детей.

2. С самых ран­них лет Кир отли­чал­ся нра­вом настой­чи­вым и горя­чим, тогда как Арта­к­серкс во всех сво­их поступ­ках и устрем­ле­ни­ях казал­ся сдер­жан­нее и мяг­че бра­та. Пови­ну­ясь воле роди­те­лей, он взял в жены пре­крас­ную и достой­ную жен­щи­ну⁴, а впо­след­ст­вии сохра­нил этот брак в непри­кос­но­вен­но­сти уже вопре­ки их воле. Каз­нив бра­та этой жен­щи­ны, царь хотел пре­дать смер­ти и ее, но Арсик бро­сил­ся к мате­ри и, обли­ва­ясь сле­за­ми, до тех пор умо­лял поща­дить его супру­гу и не раз­лу­чать его с нею, пока нако­нец не вымо­лил у Пари­са­ти­ды согла­сия. Но вооб­ще мать боль­ше люби­ла Кира и хоте­ла, чтобы цар­ство уна­сле­до­вал он. Поэто­му, когда Дарий забо­лел и Кира вызва­ли из при­мор­ских обла­стей ко дво­ру, он ехал в твер­дой уве­рен­но­сти, что, забота­ми и ста­ра­ни­я­ми мате­ри, уже назна­чен наслед­ни­ком пре­сто­ла. В самом деле, Пари­са­ти­да выдви­га­ла тот же самый бла­го­вид­ный довод, кото­рым, в свое вре­мя, по сове­ту Дема­ра­та, вос­поль­зо­вал­ся Ксеркс⁵, а имен­но — что Арси­ка она роди­ла еще под­дан­но­му, а Кира — уже царю. Одна­ко уго­во­ры ее на Дария не подей­ст­во­ва­ли, и царем, под новым име­нем Арта­к­серк­са, был про­воз­гла­шен стар­ший, а Кир назна­чен сатра­пом Лидии и началь­ни­ком войск в при­мор­ских про­вин­ци­ях.

3. Вско­ре после смер­ти Дария новый государь отпра­вил­ся в Пасарга­ды, чтобы пер­сид­ские жре­цы совер­ши­ли над ним обряд посвя­ще­ния на цар­ство. Там сто­ит храм боги­ни вой­ны⁶, кото­рую мож­но, пожа­луй, отож­де­ст­вить с Афи­ною. Ищу­щий посвя­ще­ния вхо­дит в храм, сни­ма­ет свою одеж­ду и обла­ча­ет­ся в пла­тье, кото­рое носил Кир Древ­ний до того, как взо­шел на пре­стол, затем он отведы­ва­ет пасти­лы из пло­дов смо­ков­ни­цы, раз­гры­за­ет несколь­ко фисташ­ко­вых оре­хов и выпи­ва­ет неболь­шую чашу кис­ло­го моло­ка. При­со­еди­ня­ют­ся ли к это­му какие-либо иные дей­ст­вия, посто­рон­ним неиз­вест­но. Арта­к­серкс уже был готов при­сту­пить к испол­не­нию обряда, когда при­бли­зил­ся Тис­са­ферн⁷, ведя за собою одно­го жре­ца, кото­рый был настав­ни­ком Кира в дет­ские годы и открыл ему уче­ние магов, а ста­ло быть, боль­ше всех в Пер­сии сокру­шал­ся, видя, что цар­ство доста­лось дру­го­му. Вот поче­му его обви­не­ния про­тив Кира про­зву­ча­ли осо­бен­но вес­ко. Обви­нял же он сво­его уче­ни­ка в том, что тот наме­ре­вал­ся укрыть­ся в хра­ме и, когда царь разде­нет­ся дона­га, напасть на него и убить. Неко­то­рые утвер­жда­ют, что по это­му доно­су Кир был немед­лен­но схва­чен, дру­гие — что он сумел про­ник­нуть в свя­ти­ли­ще и там при­та­ить­ся, но жрец его выдал. Его при­го­во­ри­ли к смер­ти, и при­го­вор уже дол­жен был свер­шить­ся, но мать сжа­ла Кира в объ­я­ти­ях, оку­та­ла его сво­и­ми рас­пу­щен­ны­ми воло­са­ми и при­льну­ла шеей к шее сына⁸; нескон­чае­мы­ми моль­ба­ми и сле­за­ми она убеди­ла царя про­стить бра­та и отпра­вить его назад, к морю. Но не в радость была Киру его власть, не осво­бож­де­ние свое дер­жал он в памя­ти, но зато­че­ние и, кипя гне­вом, пуще преж­не­го жаж­дал цар­ства.

4. Иные писа­те­ли сооб­ща­ют, буд­то Кир под­нял­ся на царя из-за того, что ему недо­ста­ва­ло еже­днев­но­го содер­жа­ния, отпус­кав­ше­го­ся на стол, но это сущий вздор. Ведь, поми­мо все­го про­че­го, за спи­ною у него была мать, все­гда гото­вая выдать из соб­ст­вен­ных средств, сколь­ко бы он ни попро­сил. О богат­стве Кира свиде­тель­ст­ву­ют и отряды наем­ни­ков, кото­рые во мно­гих местах содер­жа­ли для него дру­зья и госте­при­им­цы, как об этом гово­рит­ся у Ксе­но­фон­та⁹. Ста­ра­ясь до поры до вре­ме­ни скрыть свои при­готов­ле­ния, он не сво­дил все наем­ное вой­ско воеди­но, но под все­воз­мож­ны­ми пред­ло­га­ми дер­жал вер­бов­щи­ков в раз­ных зем­лях и обла­стях. Подо­зре­ния царя в зна­чи­тель­ной мере усып­ля­ла мать, нахо­див­ша­я­ся при нем безот­луч­но, да и сам Кир неиз­мен­но писал бра­ту в тоне почти­тель­ном и подо­бо­страст­ном и либо о чем-нибудь его про­сил, либо взво­дил ответ­ные обви­не­ния на Тис­са­фер­на, слов­но бы цели­ком погло­щен­ный зави­стью и враж­дой к это­му чело­ве­ку.

Кро­ме того, в нату­ре царя была какая-то мед­ли­тель­ность, кото­рую боль­шин­ство при­ни­ма­ло за кротость и доб­роту. А в нача­ле его прав­ле­ния каза­лось даже, буд­то он горя­чо под­ра­жа­ет мило­сер­дию Арта­к­серк­са, сво­его соимен­ни­ка, — так дру­же­люб­но бесе­до­вал он с про­си­те­ля­ми, так щед­ро пре­сту­пал меру заслу­жен­но­го в награ­дах и поче­стях, так реши­тель­но изы­мал из нака­за­ний все, что было похо­же на изде­ва­тель­ство или зло­рад­ство. Он с оди­на­ко­вой обхо­ди­тель­но­стью и бла­го­же­ла­тель­но­стью и при­ни­мал подар­ки, и сам ода­ри­вал дру­гих, и не было дара настоль­ко мало­го и незна­чи­тель­но­го, чтобы царь не при­нял его с удо­воль­ст­ви­ем. Как-то раз некий Омис под­нес ему гра­нат — один, но необы­чай­но круп­ный, и царь вос­клик­нул: «Кля­нусь Мит­рой, доверь­те это­му чело­ве­ку город — и вы огля­нуть­ся не успе­е­те, как он пре­вра­тит вам его из мало­го в вели­кий!»

5. Во вре­мя како­го-то путе­ше­ст­вия, когда все напе­ре­бой под­но­си­ли ему раз­ные подар­ки, один бед­ный кре­стья­нин не успел най­ти вто­ро­пях ниче­го и, под­бе­жав к реке, зачерп­нул обе­и­ми гор­стя­ми воды и протя­нул царю. Арта­к­серк­са настоль­ко это пора­до­ва­ло, что он велел отпра­вить ему золотую чашу и тыся­чу дари­ков. Лакон­цу Эвклиду, кото­рый бывал с ним слиш­ком дер­зок, он пере­дал через одно­го из хили­ар­хов¹⁰: «Ты можешь что угод­но гово­рить, но я-то могу не толь­ко гово­рить, а и делать». Как-то на охо­те Тири­баз ска­зал царю, что его кан­дий¹¹ разо­драл­ся. «Как же быть?» — спро­сил Арта­к­серкс. «Надень дру­гой, а этот отдай мне», — отве­чал Тири­баз. Царь испол­нил прось­бу сво­его при­бли­жен­но­го, одна­ко ж ска­зал ему: «Хоро­шо, Тири­баз, возь­ми, да толь­ко не взду­май носить». Тири­баз не обра­тил на эти сло­ва ника­ко­го вни­ма­ния — не по зло­му умыс­лу, а по все­гдаш­не­му сво­е­му лег­ко­мыс­лию и без­рас­суд­ству — и тут же обла­чил­ся в пода­рен­ный кан­дий да еще вдо­ба­вок наве­сил на шею золотые оже­ре­лья, каки­ми укра­ша­ют себя жен­щи­ны из цар­ско­го дома, и все гром­ко него­до­ва­ли, ибо это было запре­ще­но, но царь толь­ко посме­ял­ся и про­мол­вил: «Можешь носить и то и дру­гое: золотые побря­куш­ки — как жен­щи­на, цар­ское пла­тье — как безу­мец».

Преж­де тра­пе­зу с царем не разде­лял никто, кро­ме его мате­ри или жены, и пер­вая сиде­ла выше царя, а вто­рая — ниже. Арта­к­серкс, одна­ко ж, стал при­гла­шать к сво­е­му сто­лу млад­ших бра­тьев, Оста­на и Окса­т­ра. Но что вос­хи­ща­ло пер­сов все­го боль­ше, так это выезд Ста­ти­ры, цар­ской супру­ги, кото­рая все­гда появ­ля­лась в повоз­ке без зана­ве­сей, так что вся­кая жен­щи­на из наро­да мог­ла подой­ти и при­вет­ст­во­вать цари­цу, и она поль­зо­ва­лась все­об­щей любо­вью.

6. Тем не менее горя­чие голо­вы и люби­те­ли пере­мен счи­та­ли, что поло­же­ние дел тре­бу­ет чело­ве­ка бле­стя­щих даро­ва­ний, очень воин­ст­вен­но­го и горя­чо при­вя­зан­но­го к дру­зьям — одним сло­вом, тако­го чело­ве­ка, как Кир, — и что гро­мад­ной дер­жа­ве необ­хо­дим государь, отли­чаю­щий­ся отва­гою и често­лю­би­ем. И вот Кир, воз­ла­гая на сво­их при­вер­жен­цев внут­ри стра­ны не мень­шие надеж­ды, чем на соб­ст­вен­ное вой­ско, реша­ет начать вой­ну. Он пишет лакеде­мо­ня­нам, при­зы­вая их ока­зать ему под­держ­ку и при­слать вои­нов, и тем, кто при­дет пешим, обе­ща­ет коней, кто явит­ся вер­хом — пар­ные запряж­ки, тем, у кого есть поле, он даст дерев­ню, у кого дерев­ня — даст город, а жало­ва­ние сол­да­там будет не отсчи­ты­вать, но отме­рять мер­кою! Себя он вос­хва­лял до небес и утвер­ждал, что и серд­цем он твер­же бра­та, и луч­ше зна­ком с фило­со­фи­ей, и в магии более све­дущ, и даже пьет боль­ше и лег­че пере­но­сит опья­не­ние. А брат, Арта­к­серкс, слиш­ком трус­лив и изне­жен не толь­ко для того, чтобы сидеть на пре­сто­ле в годи­ну опас­но­стей и бед­ст­вий, но даже для того, чтобы усидеть на коне во вре­мя охоты! В ответ на это лакеде­мо­няне посы­ла­ют Кле­ар­ху ски­та­лу¹² с рас­по­ря­же­ни­ем во всем пови­но­вать­ся Киру.

Итак, Кир высту­пил про­тив царя во гла­ве огром­но­го вар­вар­ско­го вой­ска и без мало­го три­на­дца­ти тысяч гре­че­ских наем­ни­ков. Истин­ную цель похо­да он скры­вал, измыш­ляя то один, то иной пред­лог, но дол­го таить­ся ока­за­лось невоз­мож­ным, пото­му что Тис­са­ферн сам при­ехал к царю и рас­ска­зал ему обо всем. Во двор­це под­ня­лось смя­те­ние, и глав­ною винов­ни­цей вой­ны назы­ва­ли Пари­са­ти­ду, а ее при­бли­жен­ных подо­зре­ва­ли и даже откры­то вини­ли в измене. Боль­ше всех доса­жда­ла Пари­са­ти­де Ста­ти­ра. До край­но­сти встре­во­жен­ная надви­нув­шей­ся опас­но­стью, она кри­ча­ла: «Где же теперь твои клят­вы и заве­ре­ния?! Где слез­ные моль­бы, кото­ры­ми ты спас­ла зло­дея, поку­шав­ше­го­ся на жизнь бра­та, — спас­ла для того, чтобы ныне вверг­нуть нас в бед­ст­вия вой­ны?!» С тех пор Пари­са­ти­да воз­не­на­виде­ла Ста­ти­ру; гнев­ли­вая и по-вар­вар­ски зло­па­мят­ная от при­ро­ды, она заду­ма­ла изве­сти невест­ку. Динон пишет, что она испол­ни­ла свой замы­сел еще во вре­мя вой­ны, но, по сло­вам Кте­сия, это слу­чи­лось позд­нее, и мало веро­ят­но, чтобы Кте­сий, оче­видец все­го про­ис­хо­див­ше­го, не знал вре­ме­ни тако­го важ­но­го собы­тия, а с дру­гой сто­ро­ны, у него не было ника­ко­го осно­ва­ния наро­чи­то изме­нять эту дату в сво­ем рас­ска­зе (хотя часто его повест­во­ва­ние ухо­дит дале­ко от исти­ны и не раз обра­ща­ет­ся в бас­ню или же дра­му); поэто­му об убий­стве Ста­ти­ры и мы рас­ска­жем в том же месте, где Кте­сий.

7. Меж тем как Кир подви­гал­ся впе­ред, до него дохо­ди­ли и слу­хи и надеж­ные изве­стия, что царь не скло­нен дать ему бит­ву немед­лен­но и вооб­ще не торо­пит­ся всту­пить в сопри­кос­но­ве­ние с про­тив­ни­ком, но наме­рен оста­вать­ся в Пер­сиде до тех пор, пока все его вой­ска не сой­дут­ся к нему в эту про­вин­цию. Он велел про­ве­сти ров глу­би­ною в десять оргий¹³ и столь­ко же шири­ною, кото­рый протя­нул­ся по рав­нине на четы­ре­ста ста­ди­ев, но и за пре­де­лы это­го рва про­пу­стил Кира без сопро­тив­ле­ния, так что вско­ро­сти мятеж­ник ока­зал­ся невда­ле­ке от само­го Вави­ло­на. Нако­нец, как пере­да­ют, Тири­баз собрал­ся с духом и пер­вым дерз­нул заме­тить Арта­к­серк­су, что не надо избе­гать сра­же­ния и остав­лять вра­гу Мидию, и Вави­лон, и Сузы, а самим заби­рать­ся в Пер­сиду, когда они во мно­го раз пре­вос­хо­дят вра­га чис­лом и у царя тыся­чи сатра­пов и пол­ко­вод­цев и храб­рее и искус­нее Кира.

Тогда Арта­к­серкс решил сра­зить­ся с бра­том как мож­но ско­рее. И вот с девя­но­стоты­сяч­ным, пре­крас­но воору­жен­ным вой­ском он вне­зап­но появил­ся перед непри­я­те­ля­ми, кото­рые, твер­до пола­га­ясь на свои силы и пре­зи­рая вра­га, шага­ли как при­дет­ся и даже без ору­жия, и настоль­ко их испу­гал, что сре­ди все­об­ще­го заме­ша­тель­ства и отча­ян­ных кри­ков Киру едва уда­лось постро­ить сво­их в бое­вую линию. Кро­ме того цар­ские вои­ны шли впе­ред мол­ча и нето­роп­ли­во, и гре­ки толь­ко диви­лись стро­го­му поряд­ку в их рядах, — ведь при таком гро­мад­ном сте­че­нии вар­ва­ров они не ожи­да­ли ниче­го ино­го, кро­ме диких воплей, судо­рож­ных скач­ков, страш­ной нераз­бе­ри­хи и частых раз­ры­вов в бое­вой линии. И, нако­нец, Арта­к­серкс посту­пил вполне разум­но, раз­ме­стив самые мощ­ные из сер­по­нос­ных колес­ниц про­тив гре­ков, перед пехот­ным стро­ем сво­их, чтобы еще до руко­паш­ной стре­ми­тель­ный удар колес­ниц раз­ме­тал ряды наем­ни­ков Кира.

8. Бит­ва эта изо­бра­же­на у мно­гих писа­те­лей, а Ксе­но­фонт пока­зы­ва­ет ее чуть ли не воочию¹⁴ и силою сво­его опи­са­ния неиз­мен­но застав­ля­ет чита­те­ля ощу­щать себя участ­ни­ком всех тре­вог и опас­но­стей так, слов­но они при­над­ле­жат не про­шед­ше­му, но сего­дняш­не­му дню, а пото­му нера­зум­но изла­гать собы­тия сле­дом за ним еще раз, и я при­ве­ду лишь те заслу­жи­ваю­щие упо­ми­на­ния подроб­но­сти, кото­рые про­пу­стил Ксе­но­фонт.

Место, где про­тив­ни­ки выстро­и­лись для боя, назы­ва­ет­ся Куна­к­са и отсто­ит от Вави­ло­на на пять­сот ста­ди­ев. Перед самым сра­же­ни­ем Кле­арх, как сооб­ща­ют, убеж­дал Кира оста­вать­ся поза­ди бой­цов и не под­вер­гать себя опас­но­сти, но тот вос­клик­нул в ответ: «Что ты гово­ришь, Кле­арх! Я ищу цар­ства, а ты сове­ту­ешь мне пока­зать себя недо­стой­ным цар­ства?!» Кир совер­шил страш­ную ошиб­ку, когда, забыв обо всем на све­те, не щадя соб­ст­вен­ной жиз­ни, ринул­ся в самую гущу схват­ки, но не мень­шей, а, пожа­луй, даже боль­шей была ошиб­ка и вина Кле­ар­ха, кото­рый отка­зал­ся поста­вить гре­ков про­тив царя и, опа­са­ясь окру­же­ния, рас­тя­нул свой пра­вый фланг вплоть до реки. Если в первую оче­редь ты дума­ешь о соб­ст­вен­ной без­опас­но­сти и глав­ную зада­чу свою видишь в том, чтобы избег­нуть каких бы то ни было потерь, тогда уж оста­вай­ся луч­ше все­го дома, но прой­ти от моря в глубь Азии десять тысяч ста­ди­ев, без вся­ко­го при­нуж­де­ния, един­ст­вен­но чтобы поса­дить Кира на цар­ский пре­стол, а потом выис­ки­вать себе место пона­деж­нее и поти­ше, совер­шен­но не заботясь о спа­се­нии сво­его пол­ко­во­д­ца и нани­ма­те­ля, — это зна­чит во вла­сти минут­но­го стра­ха забыть обо всем начи­на­нии в целом и упу­стить из виду истин­ную цель похо­да. И вер­но, из собы­тий это­го дня вид­но, что силы, окру­жав­шие царя, ни в коем слу­чае не выдер­жа­ли бы натис­ка гре­ков, а если бы они были выби­ты со сво­их пози­ций и царь бежал вме­сте с ними или пал, победа доста­ви­ла бы Киру не толь­ко без­опас­ность, но и цар­ство. Вот поче­му в гибе­ли Кира и его дела повин­на ско­рее осто­рож­ность Кле­ар­ха, чем без­рас­суд­ная отва­га само­го Кира. Если бы даже не кто иной, как царь, выби­рал, где поста­вить гре­ков, чтобы удар наем­ни­ков ока­зал­ся наи­ме­нее для него чув­ст­ви­те­лен, он бы тоже поме­стил их как мож­но даль­ше от себя и сво­его окру­же­ния: ведь недоб­рые вести оттуда даже не достиг­ли его слу­ха, а Кир был убит преж­де, чем успел вос­поль­зо­вать­ся победой Кле­ар­ха. А меж­ду тем Кир отлич­но видел, в чем его выго­да, и пото­му имен­но при­ка­зы­вал Кле­ар­ху стать посредине. Но Кле­арх про­сил во всем поло­жить­ся на него — и погу­бил все дело.

9. Гре­ки одер­жа­ли над вар­ва­ра­ми пол­ную победу (пол­нее нель­зя было и желать) и, пре­сле­дуя бегу­щих, ушли очень дале­ко, а тем вре­ме­нем на Кира, кото­рый ска­кал на чисто­кров­ном, но слиш­ком горя­чем и поры­ви­стом коне по клич­ке Пасак (так сооб­ща­ет Кте­сий), нае­хал пред­во­ди­тель каду­си­ев Арта­герс и гром­ко крик­нул: «Эй, ты, опо­зо­рив­ший самое пре­крас­ное у пер­сов имя — имя Кира, ты, самый бес­чест­ный и без­рас­суд­ный чело­век на све­те, ты ведешь зло­де­ев-гре­ков на зло­дей­ский гра­беж пер­сид­ских сокро­вищ, да еще наде­ешь­ся убить гос­по­ди­на тво­е­го и бра­та, у кото­ро­го мил­ли­о­ны рабов луч­ше и храб­рее тебя. Сей же час ты в этом убедишь­ся! Ты сло­жишь голо­ву, рань­ше чем увидишь свет­лый лик царя!» С эти­ми сло­ва­ми он мет­нул в Кира копье. Пан­цирь выдер­жал, и Кир остал­ся невредим, но едва усидел на коне — такой силы был удар. Тут Арта­герс повер­нул, и Кир в свою оче­редь бро­сил копье, да так мет­ко, что ост­рие, прой­дя над самой клю­чи­цей, про­би­ло шею.

Что Арта­герс погиб от руки Кира, соглас­но сооб­ща­ют почти все писа­те­ли. Но о кон­чине само­го Кира Ксе­но­фонт гово­рит немно­го­слов­но и как бы вскользь, что лег­ко объ­яс­ни­мо — ведь он не был оче­вид­цем этой кон­чи­ны; а ста­ло быть, ничто не пре­пят­ст­ву­ет мне изло­жить сна­ча­ла рас­сказ Дино­на, а потом Кте­сия.

10. Итак, Динон пишет, что Арта­герс испу­стил дух, а Кир ярост­но нале­тел на цар­ское охра­не­ние и ранил коня Арта­к­серк­са, а сам царь сва­лил­ся на зем­лю. Тири­баз тут же подал ему дру­го­го коня и помог сесть, про­мол­вив: «Запом­ни этот день, царь, его забы­вать не след!» Кир сно­ва ринул­ся на бра­та и сно­ва сшиб его, но когда он и в тре­тий раз погнал коня, царь при­шел в ярость и, крик­нув окру­жаю­щим: «Коли так, луч­ше вовсе не жить!» — сам поска­кал навстре­чу Киру, кото­рый уже нес­ся впе­ред, без­рас­суд­но под­став­ляя грудь ост­ри­ям вра­же­ских копий. Дро­тик мет­нул и сам Арта­к­серкс, копье за копьем мета­ли окру­жав­шие его сол­да­ты, и, в кон­це кон­цов, Кир упал, сра­жен­ный то ли царем, то ли, как утвер­жда­ют неко­то­рые, каким-то карий­цем. В награ­ду за подвиг царь пожа­ло­вал его осо­бым отли­чи­ем: во всех похо­дах этот воин