Пестрые рассказы

Книга III

1. Попы­та­ем­ся сло­вом, точ­но вая­тель рез­цом или худож­ник кистью, изо­бра­зить и живо­пи­сать доли­ну в Фес­са­лии, назы­вае­мую Тем­пы. Ведь обще­при­знан­но, что и сло­во, если оно обла­да­ет выра­зи­тель­но­стью, спо­соб­но не хуже вая­те­ля или худож­ни­ка вос­про­из­ве­сти свой пред­мет. Доли­на лежит меж­ду Олим­пом и Оссой. Горы эти очень высо­кие, слов­но заботой богов отде­лен­ные друг от дру­га так, что доли­на про­тя­же­ни­ем в сорок ста­дий и шири­ной места­ми в плетр¹, места­ми немно­гим боль­ше, про­сти­ра­ет­ся посе­редине. По долине течет Пеней, в кото­рый впа­да­ют осталь­ные реки; сли­ва­ясь с ним, они дела­ют Пеней мно­го­вод­ным. Мест­ность изоби­лу­ет все­воз­мож­ны­ми отрад­ны­ми угол­ка­ми, не чело­ве­че­ских рук делом — сама при­ро­да отме­ти­ла их кра­сотой, когда рож­да­лась эта доли­на. Там изоби­лие и богат­ство плю­ща, густо­го и, подоб­но бла­го­род­ным вино­град­ным лозам, пол­зу­ще­го на высо­кие дере­вья и спле­таю­ще­го­ся с ними, изоби­лие и богат­ство пови­ли­ки, взби­раю­щей­ся на вер­ши­ны скал и покры­ваю­щей камень, так что он совсем не виден; откры­ва­ет­ся сплош­ное зеле­ное море — радость для взо­ра. А в низине и в долине раз­лич­ные рощи и щед­ро раз­бро­сан­ные тени­стые угол­ки — в лет­ний зной сла­дост­ные убе­жи­ща для пут­ни­ка, даря­щие его желан­ной про­хла­дой. Тут про­те­ка­ет вели­кое мно­же­ство ручей­ков и холод­ных род­ни­ко­вых вод, при­ят­ных для питья. Гово­рят, что эти воды хоро­ши для купа­нья и, кро­ме того, целеб­ны.

Пти­цы, раз­ле­тев­шись кто куда, услаж­да­ют слух сво­им пени­ем, осо­бен­но сла­дост­ным у пев­чих. Они отпус­ка­ют пут­ни­ков радост­ны­ми и бод­ры­ми, пес­ней побеж­дая их уста­лость. Такие кра­соты и места для отдох­но­ве­ния мож­но най­ти по обо­им бере­гам реки. По середине тем­пей­ской доли­ны спо­кой­но и нето­роп­ли­во, точ­но они из елея, текут вол­ны реки Пеней; река зате­не­на сви­саю­щи­ми вет­вя­ми ближ­них дере­вьев, кото­рые бо́льшую часть дня про­го­ня­ют сол­неч­ные лучи и поз­во­ля­ют людям на лод­ках плыть в про­хла­де. Все живу­щие окрест схо­дят­ся здесь друг с дру­гом, при­но­сят жерт­вы, соби­ра­ют­ся на собра­ния и пиры, а так как жертв и даров богам посто­ян­но вели­кое мно­же­ство, при­бли­жаю­ще­го­ся сюда пут­ни­ка или море­хо­да встре­ча­ют бла­го­вон­ные запа­хи. Так неустан­ное почи­та­ние богов освя­ща­ет эту мест­ность. Здесь, как рас­ска­зы­ва­ют фес­са­лий­цы, в дав­ние вре­ме­на, когда ора­ку­лом еще вла­де­ла боги­ня Гея, пифий­ский Апол­лон очи­стил­ся по веле­нию Зев­са после кро­ви змея Пифо­на, стра­жа Дельф². Затем сын Зев­са и Лето³ увен­чал голо­ву тем­пей­ским лав­ром и с лав­ро­вой вет­кой в руке, сорван­ной с это­го же дере­ва, при­шел в Дель­фы и завла­дел ора­ку­лом.

На том месте, где бог укра­сил­ся вен­ком и сорвал ветвь, сто­ит алтарь. Еще и ныне через каж­дые девять лет жите­ли Дельф посы­ла­ют сюда посоль­ство юно­шей из бла­го­род­ных семейств, во гла­ве кото­ро­го сто­ит один из их среды. При­быв в тем­пей­скую доли­ну и совер­шив щед­рые жерт­во­при­но­ше­ния, они не ухо­дят, не увен­чав голо­вы лав­ро­вы­ми вен­ка­ми из веток дере­ва, кото­рое неко­гда облю­бо­вал для себя бог. Свя­щен­ное посоль­ство сле­ду­ет по Пифий­ской доро­ге (тако­во ее назва­ние); она ведет через Фес­са­лио­ти­ду, зем­лю пеласгов⁴, гору Эту, пре­де­лы эни­а­нов, жите­лей Мелиды, дорян и запад­ных локрий­цев. Всюду ему ока­зы­ва­ют поче­сти и ува­же­ние не мень­шее, чем гипер­бо­рей­цам⁵, с жерт­вен­ны­ми дара­ми направ­ля­ю­щим­ся к это­му богу. Вен­ка­ми из вет­вей того же лав­ра вен­ча­ют так­же победи­те­лей на Пифий­ских состя­за­ни­ях. О долине Тем­пы в Фес­са­лии я ска­зал доста­точ­но.

2. Одна­жды к кла­зо­мен­цу Ана­к­са­го­ру, погло­щен­но­му бесе­дой с дру­зья­ми, подо­шел какой-то чело­век и сооб­щил, что оба его сына умер­ли. Он спо­кой­но ска­зал: «Я все­гда знал, что поро­дил смерт­ных».

3. Когда Ксе­но­фонт при­но­сил у алта­ря жерт­ву, при­был вест­ник из Ман­ти­неи и пере­дал ему изве­стие о смер­ти сына Грил­ла⁶. Ксе­но­фонт снял венок с голо­вы, но не пре­рвал жерт­во­при­но­ше­ния. Сто­и­ло вест­ни­ку доба­вить, что Грилл пал, одер­жав победу, как он сно­ва надел венок. Этот его посту­пок обще­из­ве­стен, и вся­кий слы­хал о нем.

4. Дион, сын Гип­па­ри­на, Пла­то­нов друг, был погру­жен в какие-то важ­ные государ­ст­вен­ные дела; в это вре­мя его сын сорвал­ся с кры­ши и раз­бил­ся насмерть. Дион остал­ся невоз­му­тим и про­дол­жал свои заня­тия.

5. Рас­ска­зы­ва­ют, что когда Анти­гон Вто­рой взгля­нул на тело сво­его сына, пав­ше­го в бит­ве, он не изме­нил­ся в лице и не запла­кал, толь­ко похва­лил юно­шу за доб­лесть и при­ка­зал пре­дать его зем­ле.

6. Фива­нец Кра­тет неод­но­крат­но про­яв­лял вели­чие души, в част­но­сти пре­зре­ние к тому, что столь высо­ко ценит чернь: к богат­ству и оте­че­ству; его отказ от иму­ще­ства в поль­зу сограж­дан — вещь извест­ная; не все, одна­ко, зна­ют, что, покидая вновь отстро­ен­ные Фивы, он ска­зал: «Мне не нужен город, кото­рый раз­ру­шит новый Алек­сандр»⁷.

7. Как-то Демо­хар, пле­мян­ник Демо­сфе­на, поже­лал пока­зать, что он пре­зи­ра­ет зло­язы­чие тол­пы; взгля­нув на сидя­щих у лека­ря посе­ти­те­лей⁸, испол­нен­ных зло­ре­чия и жаж­ду­щих во что бы то ни ста­ло чер­нить ближ­них, он ска­зал: «Что вы там гово­ри­те, Дис­ме­ниды?» Эти­ми сло­ва­ми Демо­хар удач­но рас­крыл их харак­тер⁹.

8. Афи­няне сде­ла­ли Фри­ни­ха стра­те­гом не из поли­ти­че­ских рас­че­тов, не за знат­ность его рода и не за то, что он был богат (неред­ко ведь это слу­жи­ло в Афи­нах осно­ва­ни­ем пре­воз­но­сить и отли­чать людей), а пото­му, что ему уда­лись пес­ни, пред­на­зна­чен­ные для испол­ни­те­лей воен­ной пляс­ки в одной тра­гедии; он завла­дел зри­те­ля­ми и пле­нил их так, что тут же был назна­чен стра­те­гом. Афи­няне пола­га­ли, что чело­век, сочи­нив­ший пес­ни и сти­хи, при­шед­ши­е­ся по вку­су тем, кто иску­шен в бит­вах, суме­ет подо­баю­щим обра­зом управ­лять вой­ском.

9. Тому, кто не зна­ет люб­ви, труд­но в сра­же­нии мерять­ся сила­ми с тем, кто влюб­лен. Ведь чуж­дый этой стра­сти отсту­па­ет и спа­са­ет­ся от любя­ще­го, как чело­век нечи­стый и не посвя­щен­ный богу, отваж­ный толь­ко в той мере, в какой его душе при­су­ще муже­ство, а телу — силы. Он стра­шит­ся влюб­лен­но­го пото­му, что тот обу­ян боже­ст­вен­ным безу­ми­ем, вдох­нов­лен не толь­ко Аре­ем, но и, видит Зевс, Эротом. Одер­жи­мый одним из этих богов (об этом упо­ми­на­ет Гомер, гово­ря, что такой чело­век неистов­ст­вом подо­бен Арею¹⁰) сра­жа­ет­ся стой­ко и бес­страш­но, пока не про­хо­дит опья­не­ние боем. Толь­ко слу­жи­те­ли Эрота, под­стре­кае­мые Аре­ем и рас­па­ля­е­мые Эротом, несут в бит­ве двой­ную служ­бу и, по спра­вед­ли­во­му мне­нию кри­тян, отваж­ны вдвойне. Поэто­му не сле­ду­ет корить вои­на, кото­рый не может про­ти­во­сто­ять тому, кого Арес и Эрот подви­га­ют на кро­во­про­ли­тие, ибо он под­вла­стен толь­ко одно­му богу.

10. О спар­тан­ских эфо­рах¹¹ я мог бы рас­ска­зать мно­го досто­при­ме­ча­тель­но­го, но сей­час огра­ни­чусь ниже­сле­дую­щим. Когда кто-то из тамош­них кра­сав­цев пред­по­чел бед­но­му, но чест­но­му взды­ха­те­лю бога­ча, они при­го­во­ри­ли юно­шу к штра­фу, карая, мне сда­ет­ся, сла­бость к день­гам денеж­ным нака­за­ни­ем. Дру­го­го, чело­ве­ка во всех отно­ше­ни­ях порядоч­но­го, но не испы­ты­вав­ше­го люб­ви к бла­го­род­ным юно­шам, они тоже нака­за­ли за то, что, обла­дая душев­ны­ми совер­шен­ства­ми, он нико­му не дарит свою любовь; эфо­ры были уве­ре­ны, что такой чело­век может сде­лать сво­его воз­люб­лен­но­го или како­го-нибудь дру­го­го юно­шу подоб­ным себе. Ведь при­вя­зан­ность любя­щих, если они доб­ро­де­тель­ны, спо­соб­на вос­пи­тать в их любим­цах доб­рые каче­ства. Поэто­му лакеде­мон­ские эфо­ры посту­па­ют так: если юно­ша совер­шит какой-нибудь про­сту­пок, его про­ща­ют из-за неопыт­но­сти и моло­до­сти, а кара­ют за это того, кто в него влюб­лен, тре­буя, чтобы любя­щие зна­ли о поступ­ках люби­мых и следи­ли за тем, что они дела­ют.

11. Пери­па­те­ти­ки¹² счи­та­ют, что днем чело­ве­че­ская душа спле­те­на с телом, при­слу­жи­ва­ет ему и пото­му не спо­соб­на сво­бод­но созер­цать исти­ну, ночью же осво­бож­да­ет­ся от это­го слу­же­ния и, округ­ло запол­няя грудь, ста­но­вит­ся про­зор­ли­вее — это при­чи­на сно­виде­ний.

12. Спар­тан­ские юно­ши дер­жат­ся с теми, кто в них влюб­лен, без гор­до­сти и занос­чи­во­сти, наобо­рот, их обра­ще­ние про­ти­во­по­лож­но обыч­но­му в таких слу­ча­ях поведе­нию юных кра­сав­цев — они сами про­сят, чтобы влюб­лен­ные «вдох­но­ви­ли их»; в пере­во­де это зна­чит, что маль­чи­ков надо полю­бить. Одна­ко эта любовь не содер­жит ниче­го постыд­но­го. Если же маль­чик посме­ет допу­стить по отно­ше­нию к себе нескром­ность или влюб­лен­ный на нее отва­жит­ся, обо­им небез­опас­но оста­вать­ся в Спар­те: их при­го­во­рят к изгна­нию, а в иных слу­ча­ях даже к смер­ти.

13. Тапи­ры¹³ настоль­ко при­вык­ли браж­ни­чать, что не могут без это­го жить и бо́льшую часть вре­ме­ни про­во­дят за вином. Оно употреб­ля­ет­ся у них не толь­ко для питья, но и для ума­ще­ния, как у про­чих наро­дов мас­ло.

14. Извест­но, что жите­ли горо­да Визан­тия страш­ные пья­ни­цы; поэто­му они живут в хар­чев­нях, а свои дома сда­ют вна­ем при­ез­жаю­щим в город чуже­зем­цам. И не толь­ко одни дома, но и жен в при­да­чу, так что повин­ны в двух поро­ках: пьян­стве и свод­ни­че­стве. Так как визан­тий­цы все­гда по гор­ло нали­ты вином и все­гда наве­се­ле, они любят слу­шать игру на флей­те и заня­ты толь­ко этим, зато совер­шен­но не пере­но­сят зву­ка тру­бы; понят­но, что с таким же отвра­ще­ни­ем они отно­сят­ся к ору­жию и войне. Поэто­му-то во вре­мя опас­ной оса­ды, когда вра­ги уже бро­си­лись к сте­нам, а защит­ни­ки поки­ну­ли свои места, чтобы по обык­но­ве­нию пой­ти раз­вле­кать­ся, их стра­тег Лео­нид отдал при­каз открыть хар­чев­ни на город­ских укреп­ле­ни­ях. Эта хит­рая выдум­ка Лео­нида поне­мно­гу при­учи­ла визан­тий­цев не остав­лять строй, так как отпал для это­го повод. Эту исто­рию о жите­лях Визан­тия рас­ска­зы­ва­ет Дамон. С ним, по-види­мо­му, согла­сен и Менандр, когда гово­рит:

15. Арги­вян и тирин­фян тоже высме­и­ва­ют за пьян­ство. Что же каса­ет­ся фра­кий­цев, они на весь свет зна­ме­ни­ты как браж­ни­ки. И илли­рий­цы не избег­ли подоб­ной сла­вы, но вдо­ба­вок навлек­ли на себя обви­не­ние за то, что при­сут­ст­ву­ю­щим у них на пирах чуже­зем­цам доз­во­ля­ет­ся пить за здо­ро­вье любой жен­щи­ны, даже если они не име­ют к ней ника­ко­го каса­тель­ства.

16. Кто был более слав­ным пол­ко­вод­цем — Демет­рий Поли­ор­кет или афи­ня­нин Тимо­фей? Я ска­жу об осо­бен­но­стях дей­ст­вий каж­до­го, а вы суди­те сами. Демет­рий поко­рял горо­да ору­жи­ем и пре­вос­ход­ством силы, при­чи­няя вели­кие бед­ст­вия и неспра­вед­ли­во­сти, скло­нял их к покор­но­сти с помо­щью осад­ных машин, кото­рые сокру­ша­ли сте­ны или под­ка­пы­ва­ли их, а Тимо­фей убеж­дал и дока­зы­вал, насколь­ко разум­нее поко­рить­ся афи­ня­нам.

17. Фило­со­фы пек­лись о нуж­дах государ­ства, а не жили отре­шен­ны­ми от подоб­ных забот муд­ре­ца­ми; у жите­лей Локр зако­ны усо­вер­шен­ст­во­вал Залевк, в Катане, а затем, после бег­ства оттуда, в Регии — Харонд; во бла­го тарен­тя­нам потрудил­ся Архит, афи­ня­нам — Солон; Биант и Фалес при­нес­ли вели­кую поль­зу Ионии, Хилон — лакеде­мо­ня­нам, жите­лям Мити­ле­ны — Пит­так, родос­цам — Кле­обул; Ана­к­си­мандр вывел посе­лен­цев из Миле­та в Апол­ло­нию; Ксе­но­фонт был отлич­ным вои­ном и во вре­мя похо­да Кира еще луч­шим стра­те­гом: когда царе­вич со сво­и­ми бли­жай­ши­ми спо­движ­ни­ка­ми пал в бою и нужен был муж, спо­соб­ный спа­сти элли­нов и воз­вра­тить их на роди­ну, таким мужем ока­зал­ся Ксе­но­фонт¹⁵; сын Ари­сто­на Пла­тон доста­вил Дио­на обрат­но в Сици­лию и сове­та­ми и поуче­ни­я­ми подвиг­нул на нис­про­вер­же­ние тира­нии Дио­ни­сия¹⁶; Сократ не одоб­рял государ­ст­вен­но­го строя сво­его горо­да, так как усмат­ри­вал в афин­ской демо­кра­тии чер­ты тира­нии и монар­хии. Поэто­му он отка­зал­ся ста­вить на голо­со­ва­ние пред­ло­же­ние каз­нить десять стра­те­гов и не при­нял уча­стия в бес­чин­ствах трид­ца­ти¹⁷, но когда надо было сра­жать­ся за оте­че­ство, он охот­но занял место в воин­ском строю и вое­вал под Дели­ем, Амфи­по­лем и Поти­де­ей¹⁸. Ари­сто­тель воз­ро­дил свою роди­ну, кото­рая не толь­ко, как гово­рит­ся, сто­я­ла на коле­нях, но была повер­же­на в прах¹⁹. Демет­рий Фалер­ский с успе­хом пра­вил Афи­на­ми, пока не был изгнан из-за свой­ст­вен­ной тамош­ним граж­да­нам зави­сти, а в Егип­те, где его при­нял Пто­ле­мей²⁰, стал блю­сти­те­лем зако­на.

Кто воз­ра­зит, что фило­со­фа­ми были Перикл, сын Ксан­тип­па, Эпа­ми­нонд, сын Полим­нида, Фоки­он, сын Фоки, Ари­стид, сын Лиси­ма­ха и Эфи­альт, сын Софро­нида, а в после­дую­щие вре­ме­на Кар­не­ад и Кри­то­лай. Послед­ние, будучи отправ­ле­ны в Рим по делам афи­нян²¹, доби­лись успе­ха и так искус­но суме­ли высту­пить перед сена­то­ра­ми, что те ска­за­ли: «Афи­няне посла­ли послов не столь­ко дабы уго­во­рить нас, но пря­мо-таки заста­вить посту­пить соглас­но их жела­нию». Я скло­нен счи­тать государ­ст­вен­ной дея­тель­но­стью и то, что Пер­сей настав­лял Анти­го­на²², Ари­сто­тель вел фило­соф­ские беседы с юным Алек­сан­дром, сыном Филип­па, а Лисид, зна­ме­ни­тый уче­ник Пифа­го­ра, обра­зо­вал Эпа­ми­нон­да. Сле­до­ва­тель­но, пола­гать, буд­то фило­со­фы чуж­ды прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти, неле­по и нера­зум­но. Я бы, напри­мер, с радо­стью обла­дал их пре­сло­ву­ты­ми отре­шен­но­стью от жиз­ни и любо­вью к покою.

18. Фео­помп рас­ска­зы­ва­ет о беседе фри­гий­ца Мида­са с Силе­ном. (Силен этот — сын ним­фы; по при­ро­де сво­ей он ниже боже­ства, но выше чело­ве­ка, так как наде­лен бес­смер­ти­ем). Они раз­го­ва­ри­ва­ли о раз­лич­ных пред­ме­тах; меж­ду про­чим, Силен рас­ска­зал Мида­су сле­дую­щее: Евро­па, Азия и Ливия — ост­ро­ва, омы­вае­мые со всех сто­рон оке­а­ном; един­ст­вен­ный суще­ст­ву­ю­щий мате­рик лежит за пре­де­ла­ми оби­тае­мо­го мира. Он, по сло­вам Фео­пом­па, неиз­ме­ри­мо огро­мен, насе­лен круп­ны­ми живот­ны­ми, а люди там тоже вели­ка­ны, в два обыч­ных роста, и живут они не столь­ко, сколь­ко мы, а вдвое боль­ше.

На этом мате­ри­ке мно­го боль­ших горо­дов со свое­обыч­ным укла­дом и зако­на­ми, про­ти­во­по­лож­ны­ми при­ня­тым у нас. Два горо­да, ни в чем не сход­ству­ю­щие друг с дру­гом, пре­вос­хо­дят все про­чие раз­ме­ром. Один зовет­ся Махим, дру­гой — Евсе­бес²³. Жите­ли Евсе­бе­са про­во­дят дни в мире и бла­го­по­лу­чии, полу­ча­ют пло­ды зем­ли, не поль­зу­ясь плу­гом и быка­ми, — им нет нуж­ды пахать и сеять, все­гда здо­ро­вы и бод­ры и до самой смер­ти пол­ны весе­лья. Они столь без­упреч­но пра­вед­ны, что боги неред­ко дарят их сво­и­ми посе­ще­ни­я­ми. Жите­ли же Махи­ма необы­чай­но воин­ст­вен­ны, появ­ля­ют­ся на свет уже в ору­жии, весь свой век вою­ют, под­чи­ня­ют себе соседей и власт­ву­ют над мно­ги­ми наро­да­ми. Насе­ле­ние Махи­ма состав­ля­ет не мень­ше двух­сот мири­ад