Дж. Дзеккини

Август и наследие Цезаря

Zecchini G. Augusto e l’eredità di Cesare // Cesare: precursore o visionario / Ed. G. Urso. Pisa, 2010. P. 47—62.
Перевод с итальянского О. В. Любимовой.

с.47 Т. Моммзен ощутил и зафиксировал глубокое различие между Цезарем и Августом: первый был гегельянским всемирно-историческим деятелем, замыслившим и наметившим ту демократическую и военную монархию, которая была воплощена на практике лишь Северами, спустя два века; второй был автором компромисса с сенатом, который немецкий историк назвал «диархией»¹.

После Моммзена судьбы этих двоих деятелей разошлись ещё больше: Т. Райс Холмс видел в Цезаре полководца, завоевавшего Галлию, вторгшегося в Британию и направившего все усилия на внешние рубежи государства (res publica), а в Августе — создателя новой политической структуры, «архитектора Римской империи»²; Эд. Мейер противопоставлял монархию Цезаря принципату как два разных и несовместимых решения и, явно следуя за Моммзеном, ограничился тем, что в качестве образца для Августа заменил Цицерона Помпеем³; в любом случае было ясно, что образец для принцепса следует искать среди врагов Цезаря. В 30-е гг. презрение Штрасбургера к Цезарю как беспринципному авантюристу, способному лишь на разрушение, решающим образом повлияло на созданный позднее Хр. Мейером образ Цезаря как героя одинокой доблести (ἀριστεία), который устремлял взор в прошлое и увяз в кризисе, не имея альтернативных предложений: лишь Август нашёл решение, о котором Цезарь даже не задумывался⁴. С другой стороны, в те же самые 30-е годы презрение Сайма к Августу, социальному парвеню, способному лишь заменить с помощью насилия наилучший правящий класс с.48 новой элитой — жадной, надменной и лишённой доблести, привело к тому же самому результату, хоть и начиналось с противоположной оценки: лишь Август разрушил социально-политическую систему господства республиканского нобилитета, к которой патриций Цезарь всецело принадлежал, и заменил её монархией⁵.

Между двумя мировыми войнами и до 1960-х гг. самым авторитетным исключением из этой интерпретационной тенденции являлся Ж. Каркопино⁶: этот французский историк представлял Цезаря, монарха-благодетеля, в котором смешались римско-этрусские и, в ещё большей степени, эллинистические элементы, как подлинного основателя Римской империи; таким образом, в общих чертах он усматривал преемственность между Цезарем и Августом, так сказать, в «конституционной» плоскости, но, конечно, в работах Каркопино представлен и разрыв, пожалуй, ещё более резкий, между эллинизмом Цезаря и италоцентризмом Августа: они оба рассматриваются как монархи, но культурные корни этих двух монархий совершенно различны.

После II мировой войны итальянская историография в лице своих наиболее авторитетных представителей отразила это отсутствие преемственности между Цезарем и Августом и между их эпохами: Э. Лепоре с немалой проницательностью исследовал фигуру цицероновского принцепса, чтобы поместить её в его время и пересмотреть её возможное влияние на последующие достижения Августа⁷; Э. Габба в ходе исследований, которые от Гракхов и италийского вопроса, через диктатуру Суллы привели его к монархии Августа, так и не посвятил монографии фигуре Цезаря, словно он представлял собой некое отступление, которое отвлекало бы от сути и, с другой стороны, могло быть пропущено при рассмотрении эволюции — в остальном линейной и последовательной⁸.

Немецкая историография, рассматривающая этот вопрос из эпохи Августа, подтверждает ту же самую концепцию: Й. Блайкен в эпилоге к своей авторитетной монографии об Августе, противопоставляет Цезарю, завоевателю и разрушителю, с одной стороны — великого реформатора Суллу, а с другой стороны — идеального последователя этого последнего, Августа, «архитектора Римской империи» (Baumeister des römischen Kaiserreichs): заметим, что этот же термин использует и Райс Холмс⁹. Более осторожный и гибкий Кинаст с.49 признаёт существование определённой преемственности между Цезарем и Августом во внешней политике, в выводе колоний, в городском строительстве, но подтверждает различие между ними, связанное с концепцией и формой их власти¹⁰.

Между 1988 и 2001 гг. три монографии вновь открыли дебаты о Цезаре: П. М. Мартен попытался выявить характеристики власти Цезаря в свете монархических представлений, не чуждых римской традиции; М. Йене в своей работе исследовал «Государство диктатора Цезаря», а эта постановка вопроса предполагает, в противоположность мнению Мейера, что Цезарь по меньшей мере имел какой-то проект реформирования государства (res publica); я же подчеркнул значение религии в политике Цезаря и консервативный характер его представлений о государстве (res publica), нацеленных на реставрацию древних и подлинных нравов предков (mos maiorum), к чему стремились популяры, начиная с Гракхов, и большая часть италийских элит¹¹.

Ни одна из трёх этих монографий не имеет своим предметом Августа и, в целом, эпоху после Цезаря, но ясно, что косвенно они ставят следующие вопросы. Как соотносятся между собой монархические концепции Цезаря и Августа? Как соотносятся между собой «государственные» реформы, начатые Цезарем и осуществлённые Августом? Наконец, как соотносятся между собой консерватизм Цезаря и хорошо известный — особенно в религиозной сфере — консерватизм Августа?

Мне кажется, что итоги последних исследований позволяют подступиться к этим вопросам. Я же пока отложу их, чтобы прояснить другой спорный пункт.

Преобладающая концепция, согласно которой между Цезарем и Августом наблюдается разрыв и основателем принципата целиком и полностью является Август, хорошо осознаёт, что отправной пункт во взаимоотношениях между этими двоими как раз говорит не в её пользу. Я хочу сказать, что молодой Гай Октавий в 44 г. до н. э. смог совершить своё восхождение к власти (Aufstieg zur Macht, как называется прекрасная книга А. Альфёльди¹²) благодаря имени Цезаря, унаследованному им в результате усыновления и утверждения завещания претором Луцием Антонием, и благодаря верности и содействию друзей Цезаря (amici Caesaris) — Бальба, Оппия, Матия и других, не поскупившихся ни на советы, ни на денежную поддержку. Благодаря своему новому имени Гай Октавий, ставший Гаем Юлием Цезарем Октавианом, смог обратиться к солдатам своему приёмного отца и приобрести их решающую поддержку, которая автоматически сделала его «властелином войны», не уступающим Марку Антонию; благодаря с.50 усыновлению он мог сослаться на требования благочестия (pietas) для обоснования собственной политики, нацеленной в первое время исключительно на вендетту, на частную месть (ultio) убийцам Цезаря; наконец, опять-таки благодаря усыновлению с 42 г. до н. э., когда Цезарь был официально объявлен Божественным Юлием (divus Iulius), Октавиан оказался сыном бога — положение поистине уникальное. После окончательного разгрома убийц Цезаря, то есть республиканцев, при Филиппах в 42 г. до н. э. и после быстрого исчезновения иллюзий о мирном сосуществовании Октавиана и Антония, возникших у Поллиона и других цезарианцев в связи с Брундизийским миром в 40 г. до н. э., гражданский конфликт до 30 г. до н. э. развивался как дуэль между двумя лидерами цезарианской партии (pars caesariana), которые оба претендовали на наследство покой