К Серену

О СТОЙКОСТИ МУДРЕЦА,
или О том, что мудреца нельзя ни обидеть, ни оскорбить.

1. (1) Я утвер­ждаю, Серен¹, и не без осно­ва­ния, что меж­ду сто­и­ка­ми и все­ми про­чи­ми, кто сде­лал муд­рость сво­ей спе­ци­аль­но­стью², суще­ст­ву­ет такое же раз­ли­чие, как меж­ду муж­чи­на­ми и жен­щи­на­ми. В самом деле, и те и дру­гие оди­на­ко­во участ­ву­ют в чело­ве­че­ской жиз­ни, но пер­вые рож­де­ны повеле­вать, а вто­рые — пови­но­вать­ся. Все про­чие муд­ре­цы обра­ща­ют­ся к людям при­мер­но так же, как домаш­ние вра­чи-рабы к боль­ным гос­по­дам: сло­ва их мяг­ки и льсти­вы, и лечат они не тем сред­ст­вом, кото­рое дей­ст­ву­ет луч­ше и быст­рее, а тем, на какое согла­сит­ся боль­ной. Сто­и­ки берут­ся за дело по-муж­ски и не заботят­ся о том, чтобы ука­зы­вае­мый ими путь казал­ся при­вле­ка­тель­ным для нович­ков: они ищут путь самый корот­кий, кото­рый сра­зу заста­вит нас караб­кать­ся вверх к высо­чай­шей вер­шине, недо­ся­гае­мой для любых стрел, ибо она воз­вы­ша­ет­ся даже и над судь­бой.

—(2) Но доро­га, на кото­рую нас зовут, черес­чур кру­та и обры­ви­ста.

—А вы дума­ли, что доро­га к вер­шине поло­гая? Впро­чем, она дале­ко не так кру­та, как неко­то­рые дума­ют. Она толь­ко вна­ча­ле выглядит непро­хо­ди­мым нагро­мож­де­ни­ем валу­нов и скал, но так быва­ет чаще все­го: глядя изда­ли, видишь отвес­ную сте­ну обры­ва, ибо зре­ние наше обма­ны­ва­ет­ся боль­шим рас­сто­я­ни­ем; а по мере того как под­хо­дишь бли­же, кар­ти­на, кото­рую гла­за при­ни­ма­ли сна­ча­ла за сплош­ную сте­ну, откры­ва­ет­ся в подроб­но­стях, и то, что на рас­сто­я­нии пред­ста­ва­ло обры­вом, ока­зы­ва­ет­ся поло­гим скло­ном.

(3) Пом­нишь, недав­но, когда зашла речь о Мар­ке Катоне, ты, не пере­но­ся­щий ника­кой неспра­вед­ли­во­сти, воз­му­щал­ся, что Като­на совсем почти не поня­ли его совре­мен­ни­ки; что того, кто воз­нес­ся выше Пом­пе­ев и Цеза­рей, они ста­ви­ли ниже Вати­ни­ев. Тебе каза­лось позо­ром, что с него сорва­ли тогу на фору­ме, когда он убеж­дал народ не при­ни­мать зако­на³; что мятеж­ная тол­па тащи­ла его от Ростр до самой Фаби­е­вой арки, и ему при­шлось всю доро­гу выно­сить руга­тель­ства, плев­ки и мно­же­ство дру­гих оскорб­ле­ний со сто­ро­ны обе­зу­мев­шей чер­ни.

2. (1) Я отве­чал тебе тогда, что вол­не­ние твое оправ­да­но, если ты пере­жи­ва­ешь за государ­ство, кото­рое про­да­ва­ли с молот­ка с одной сто­ро­ны Пуб­лий Кло­дий, с дру­гой — Вати­ний⁴, да и вооб­ще любой под­лец, кому не лень; увле­чен­ные и ослеп­лен­ные вожде­ле­ни­я­ми, они не пони­ма­ли, что, про­да­вая его, будут про­да­ны с ним вме­сте.

Но за Като­на я велел тебе не бес­по­ко­ить­ся, ибо муд­ре­цу нель­зя нане­сти ни обиды, ни оскорб­ле­ния, а в Катоне бес­смерт­ные боги дали нам такой обра­зец муд­ро­го мужа, до кото­ро­го дале­ко и Улис­су и Гер­ку­ле­су⁵ пред­ше­ст­во­вав­ших сто­ле­тий. Наши сто­и­ки про­воз­гла­си­ли их муд­ре­ца­ми за то, что они были неуто­ми­мы в пре­одо­ле­нии труд­но­стей, пре­зи­ра­ли наслаж­де­ния и победи­ли всех чудо­вищ. (2) Катон не ходил с голы­ми рука­ми на диких зве­рей: пре­сле­до­вать их — дело охот­ни­ков и гру­бых дика­рей; он не уни­что­жал огнем и мечом чудо­вищ и не застал те вре­ме­на, когда мож­но было верить, буд­то небо дер­жит­ся на пле­чах одно­го чело­ве­ка⁶. Живя в тот век, когда ста­рин­ная довер­чи­вость была дав­но отбро­ше­на и чело­ве­че­ское хит­ро­умие достиг­ло вер­ши­ны вся­ко­го искус­ства, он сра­жал­ся с мно­го­гла­вым злом често­лю­бия, с непо­мер­ной жаж­дой вла­сти, кото­рой не мог насы­тить даже весь зем­ной шар, поде­лен­ный на тро­их⁷; он один высту­пил про­тив поро­ков вырож­даю­ще­го­ся обще­ства, обва­ли­ваю­ще­го­ся под соб­ст­вен­ной тяже­стью; он сто­ял, дер­жа на сво­их пле­чах руша­ще­е­ся государ­ство, насколь­ко мог удер­жать его один чело­век, до тех пор, пока не рух­нул вме­сте с бре­ме­нем, кото­ро­му так дол­го не давал упасть. Они пере­ста­ли суще­ст­во­вать одно­вре­мен­но, ибо разде­лить их было бы невоз­мож­но, да и кощун­ст­вен­но: ни Катон не пере­жил сво­бо­ды, ни сво­бо­да — Като­на. (3) И ты дума­ешь, что тако­го чело­ве­ка народ мог обидеть, лишив его пре­ту­ры⁸ или сорвав с него тогу? Что плев­ка­ми сво­их гряз­ных ртов они мог­ли осквер­нить эту свя­щен­ную голо­ву? Муд­рец вне опас­но­сти: ни обида, ни оскорб­ле­ние не могут задеть его.

3. (1) Сей­час я так и вижу перед собой твою пыл­кую, кипя­щую него­до­ва­ни­ем душу; ты готов уже выпа­лить мне в ответ:

«Вот это-то как раз и лиша­ет убеди­тель­но­сти все ваши поуче­ния. Вы обе­ща­е­те мно­го тако­го, во что не толь­ко пове­рить нель­зя, но чего и поже­лать невоз­мож­но. Вы длин­но и высо­ко­пар­но рас­суж­да­е­те о том, что муд­рец не быва­ет беден, одна­ко не отри­ца­е­те, что у него часто нет ни раба, ни кры­ши над голо­вой, ни пищи. Вы гово­ри­те, что муд­рец все­гда сохра­ня­ет здра­вый рас­судок, одна­ко не отри­ца­е­те, что он неред­ко ведет себя как поме­шан­ный, про­из­но­сит безум­ные речи и отва­жи­ва­ет­ся на явно сума­сшед­шие поступ­ки. Вы гово­ри­те, что муд­рец не быва­ет рабом, одна­ко не отри­ца­е­те, что он может быть про­дан, испол­нять при­ка­за­ния и ока­зы­вать сво­е­му гос­по­ди­ну раб­ские услу­ги. Таким обра­зом, вы толь­ко высо­ко зади­ра­е­те нос, но в суж­де­ни­ях сво­их не под­ни­ма­е­тесь выше обще­при­ня­то­го мне­ния, а лишь меня­е­те назва­ния вещей. (2) Я подо­зре­ваю, что нечто подоб­ное кро­ет­ся и за этим вашим, на пер­вый взгляд таким кра­си­вым и вели­че­ст­вен­ным утвер­жде­ни­ем, что буд­то бы муд­ре­ца невоз­мож­но ни обидеть, ни оскор­бить. Ты счи­та­ешь, что муд­ре­ца нель­зя обидеть или что он не может обидеть­ся? — тут очень боль­шая раз­ни­ца. Если ты утвер­жда­ешь, что он спо­кой­но сне­сет любую обиду, то в чем же его пре­иму­ще­ство? Это дело самое обык­но­вен­ное, при­выч­ка научит ему любо­го, кого будут часто оби­жать, и назы­ва­ет­ся оно — тер­пе­ние. Если же ты утвер­жда­ешь, что его нель­зя обидеть в том смыс­ле, что никто не осме­лит­ся даже про­бо­вать оби­жать его, тогда я сию мину­ту бро­саю все свои дела и ста­нов­люсь сто­и­ком».

—(3) Что до меня, то я, пра­во же, вовсе не соби­рал­ся укра­шать муд­ре­ца сло­вес­ны­ми вен­ка­ми вооб­ра­жае­мых досто­инств; я дей­ст­ви­тель­но пола­гаю его недо­ся­гае­мым ни для каких обид. Ты спро­сишь: «Неуже­ли в самом деле никто не будет напа­дать на него, никто даже не попы­та­ет­ся обидеть?»

В при­ро­де вещей нет ниче­го настоль­ко свя­то­го, на что не нашел­ся бы свой свя­тота­тец. Но гор­ние высоты боже­ства не ока­зы­ва­ют­ся ниже отто­го, что суще­ст­ву­ют люди, пытаю­щи­е­ся напа­дать на высо­ко воз­не­сен­ное над ними вели­чие, до кото­ро­го дотя­нуть­ся они не в силах. Неуяз­вим не тот, кто не полу­ча­ет уда­ров, а тот, кому они не при­чи­ня­ют вреда. Через это упо­доб­ле­ние я поста­ра­юсь объ­яс­нить тебе муд­ре­ца.

(4) Раз­ве не оче­вид­но, что неслом­лен­ная сила — не та, на кото­рую никто не напа­дал, а та, кото­рую никто не победил? Неис­пы­тан­ная мощь сомни­тель­на, но та, что отра­зи­ла все уда­ры, по пра­ву может счи­тать­ся несо­кру­ши­мой. Так и с при­ро­дой муд­ре­ца: ты впра­ве при­знать ее луч­ше нашей, если обиды не при­чи­ня­ют ей вреда, а не в том слу­чае, если ее никто не оби­жа­ет. Ведь храб­рым мужем я назо­ву того, кого не сло­ми­ли вой­ны, кого не пуга­ют под­сту­паю­щие вра­же­ские пол­чи­ща, а не того, кто жире­ет на покое сре­ди лени­вых мир­ных наро­дов.

(5) Поэто­му я гово­рю так: муд­рец непо­д­вла­стен обидам; неваж­но, сколь­ко в него выпу­стят стрел, важ­но, что он неуяз­вим для них. Есть кам­ни настоль­ко твер­дые, что их не берет желе­зо: так, ада­мант⁹ нель­зя ни рас­сечь, ни раз­ре­зать, ни рас­пи­лить; без еди­ной цара­пи­ны отра­жа­ет он вся­кую попыт­ку напа­де­ния. Есть вещи, кото­рые не берет огонь: посреди пла­ме­ни они сохра­ня­ют обыч­ный свой вид и не теря­ют твер­до­сти. Есть ска­лы, высту­паю­щие дале­ко в море, кото­рое на про­тя­же­нии мно­гих сто­ле­тий нале­та­ет на них со всей сви­ре­по­стью, пыта­ясь раз­бить, одна­ко на них не оста­ет­ся ни следа от бес­чис­лен­ных уда­ров. Дух муд­ре­ца по твер­до­сти и силе не усту­па­ет всем этим вещам: он так же неуяз­вим для обид, как ада­мант для уда­ров.

4. (1) «Но раз­ве ты не обе­ща­ешь, что обидеть муд­ре­ца никто и пытать­ся не станет, раз это невоз­мож­но?»

—Пытать­ся станет, но не достигнет сво­ей цели. От низ­мен­ных людей его отде­ля­ет такое боль­шое рас­сто­я­ние, что ника­кая вредо­нос­ная сила про­сто не в состо­я­нии до него добрать­ся. Даже если самые могу­ще­ст­вен­ные люди, обле­чен­ные вла­стью и окру­жен­ные тол­пой рабо­леп­ных при­вер­жен­цев, воз­на­ме­рят­ся навредить ему, любой их удар теря­ет силу рань­ше, чем при­кос­нет­ся к муд­ро­сти. Так сна­ряды, пущен­ные вверх из лука или мета­тель­ной маши­ны, взле­та­ют высо­ко, порой даже скры­ва­ясь из глаз, но все-таки нико­гда не доле­та­ют до неба. (2) Может быть, ты дума­ешь, что когда глу­пый царь тучей стрел пога­сил днев­ной свет, хоть одна стре­ла попа­ла в солн­це?¹⁰ Или что когда он при­ка­зал сечь цепя­ми море, ему уда­лось выпо­роть Неп­ту­на?¹¹ Небес­ное не дает­ся чело­ве­че­ским рукам; свя­тотат­цы, гра­бя­щие хра­мы и пере­плав­ля­ю­щие свя­щен­ные изо­бра­же­ния, ника­ко­го вреда богам не при­чи­ня­ют. Точ­но так же и с муд­ре­цом: наг­лость, гру­бая брань, высо­ко­ме­рие — это рас­то­ча­ет­ся на него напрас­но.

—(3) Но все-таки было бы луч­ше, если бы никто и не хотел его обидеть.

—Чтобы испол­ни­лось твое жела­ние, чело­ве­че­ский род дол­жен быть неви­нен, а это труд­но­до­сти­жи­мо. Кро­ме того, нена­не­се­ние обид — в инте­ре­сах тех, кто скло­нен их нано­сить, а не того, кто все рав­но не вос­при­мет их, даже если они будут нане­се­ны. Более того, я, пожа­луй, думаю, что спо­кой­ст­вие сре­ди посто­ян­ных напа­док луч­ше все­го обна­ру­жи­ва­ет силу муд­ро­сти; как мощь пол­ко­во­д­ца и отсут­ст­вие недо­стат­ка в людях и ору­жии луч­ше все­го дока­зы­ва­ет­ся его спо­кой­ной уве­рен­но­стью на вра­же­ской зем­ле.

5. (1) Если хочешь, Серен, давай отде­лим обиду от оскорб­ле­ния¹². Обида тяже­лее; оскорб­ле­ние лег­че и тяже­ло пере­но­сит­ся лишь самы­ми щепе­тиль­ны­ми людь­ми: ибо оно не при­чи­ня­ет вреда, а толь­ко сер­дит. Быва­ют, одна­ко, души настоль­ко рас­пу­щен­ные и сует­ные, что оскорб­ле­ние пола­га­ют гор­ше обиды. Ты можешь встре­тить раба, кото­рый пред­по­чи­та­ет пле­ти поще­чине и согла­сен уме­реть под пал­ка­ми, лишь бы не слы­шать оскор­би­тель­ных слов. (2) Мы дошли в нашей неле­по­сти до того, что мысль о боли мучит нас не мень­ше самой боли, слов­но мы малень­кие дети, пугаю­щи­е­ся тем­ноты, гри­мас и урод­ли­вых масок; чтобы заста­вить их пла­кать, доста­точ­но про­из­не­сти непри­ят­ное сло­во или погро­зить паль­цем; обу­ре­вае­мые соб­ст­вен­ны­ми заблуж­де­ни­я­ми, они опро­ме­тью кида­ют­ся прочь от вещей самых ничтож­ных.

(3) Обида име­ет целью при­чи­нить кому-либо зло. Одна­ко муд­рость не остав­ля­ет места злу. Един­ст­вен­ное зло для нее — бес­че­стье, а оно не может вой­ти туда, где уже посе­ли­лись доб­ро­де­тель и честь. Сле­до­ва­тель­но, если без зла не быва­ет обиды; если зло — толь­ко в бес­че­стье; и если бес­че­стье не может кос­нуть­ся того, кто испол­нен чест­ных досто­инств, то обида не может кос­нуть­ся муд­ре­ца. В самом деле, если обида есть при­нуж­де­ние стер­петь некое зло, а муд­рец не тер­пит ника­ко­го зла, то обида муд­ре­ца не каса­ет­ся.

(4) Вся­кая обида отни­ма­ет нечто у того, кому нано­сит­ся. Она либо ума­ля­ет наше досто­ин­ство, либо нано­сит ущерб телу, либо отни­ма­ет что-то из внеш­них по отно­ше­нию к нам вещей. Но муд­ре­цу нече­го терять: все его досто­я­ние в нем самом, фор­туне он не дове­рил ниче­го; все его доб­ро поме­