Сравнительные жизнеописания

Аристид

1. Ари­стид, сын Лиси­ма­ха, про­ис­хо­дил из дема Ало­пе­ки филы Антио­хиды. О его достат­ке судят по-раз­но­му. Одни утвер­жда­ют, что он про­вел жизнь в край­ней бед­но­сти и оста­вил двух доче­рей, кото­рые после смер­ти отца, тер­пя нуж­ду, дол­гое вре­мя не мог­ли вый­ти замуж. Эту точ­ку зре­ния, разде­ля­е­мую мно­ги­ми, оспа­ри­ва­ет в сочи­не­нии о Сокра­те Демет­рий Фалер­ский¹, утвер­ждая, что зна­ет в Фале­ре поме­стье, име­ну­е­мое «Ари­сти­до­вым», где Ари­стид и похо­ро­нен, и при­во­дя три дру­гих дока­за­тель­ства, свиде­тель­ст­ву­ю­щие, по мне­нию Демет­рия, о его состо­я­нии: во-пер­вых, он был архон­том-эпо­ни­мом, а на эту долж­ность выби­ра­лись по жре­бию лица, при­над­ле­жав­шие к самым бога­тым семей­ствам, — так назы­вае­мые пен­та­ко­сио­медим­ны; во-вто­рых, он под­верг­ся ост­ра­киз­му, меж­ду тем как ост­ра­кизм нико­гда не при­ме­нял­ся к бед­ня­кам, но лишь к людям знат­ным и могу­ще­ст­вен­ным, чья сила была нена­вист­на их сограж­да­нам; в-третьих же и в-послед­них, он пожерт­во­вал в храм Дио­ни­са свя­щен­ное при­но­ше­ние хоре­га-победи­те­ля² — тре­нож­ни­ки, кото­рые целы и по сей день и несут на себе сле­дую­щую над­пись: «Победи­ла Антио­хида, хоре­гом был Ари­стид, учи­те­лем хора Архе­страт». Послед­нее обсто­я­тель­ство кажет­ся на пер­вый взгляд самым важ­ным, но в дей­ст­ви­тель­но­сти оно ниче­го не дока­зы­ва­ет. Ведь и Эпа­ми­нонд, кото­рый, как извест­но каж­до­му, и вос­пи­ты­вал­ся и жил в боль­шой бед­но­сти, и фило­соф Пла­тон с досто­ин­ст­вом нес­ли рас­хо­ды по хоре­гии, один — под­гото­вив хор флей­ти­стов, дру­гой — кик­ли­че­ский хор маль­чи­ков: Пла­то­ну дал денег Дион Сира­куз­ский, а Эпа­ми­нон­ду — Пело­пид. Люди порядоч­ные не отвер­га­ют непри­ми­ри­мо и жесто­ко даров сво­их дру­зей, но, пола­гая бес­чест­ным и уни­зи­тель­ным при­ни­мать те из них, посред­ст­вом кото­рых уто­ля­ет­ся корысть, не отка­зы­ва­ют­ся от подар­ков, слу­жа­щих бес­ко­рыст­но­му често­лю­бию и сла­ве. К тому же Пане­тий дока­зы­ва­ет, что Демет­рия вве­ло в заблуж­де­ние сов­па­де­ние имен: со вре­ме­ни Пер­сид­ских войн и до кон­ца Пело­пон­нес­ской в спис­ках зна­чат­ся лишь два хоре­га Ари­сти­да, одер­жав­шие победу в состя­за­ни­ях, но ни того ни дру­го­го нель­зя отож­дествлять с сыном Лиси­ма­ха, ибо отца пер­во­го из них зва­ли Ксе­но­фи­лом, а вто­рой жил гораздо поз­же, как пока­зы­ва­ет начер­та­ние букв³, вошед­ших в употреб­ле­ние после Эвклида, и сто­я­щее рядом имя учи­те­ля хоров Архе­стра­та, кото­рое ни разу не встре­ча­ет­ся в свя­зи с собы­ти­я­ми Пер­сид­ских войн и очень часто — в свя­зи с собы­ти­я­ми Пело­пон­нес­ской вой­ны. Одна­ко мне­ние Пане­тия тре­бу­ет тща­тель­но­го изу­че­ния. Что каса­ет­ся ост­ра­киз­ма, то дей­ст­вию его мог под­пасть любой, кого воз­но­си­ла над про­чи­ми сла­ва, про­ис­хож­де­ние или крас­но­ре­чие: ведь и Дамон, учи­тель Перик­ла, отпра­вил­ся в изгна­ние за то, что казал­ся сограж­да­нам черес­чур разум­ным. Что же каса­ет­ся долж­но­сти архон­та, то, по сло­вам Идо­ме­нея, Ари­стид полу­чил ее не по жре­бию⁴, но был избран афи­ня­на­ми. Если он был архон­том после бит­вы при Пла­те­ях, как сооб­ща­ет сам Демет­рий, пред­став­ля­ет­ся весь­ма веро­ят­ным, что гром­кая сла­ва и бли­ста­тель­ные успе­хи помог­ли доб­ле­сти удо­сто­ить­ся той же чести, какая обыч­но выпа­да­ла на долю богат­ства. Впро­чем, хоро­шо извест­но, что Демет­рий, счи­тая бед­ность вели­ким несча­стьем, ста­ра­ет­ся изба­вить от нее не толь­ко Ари­сти­да, но и Сокра­та, утвер­ждая, буд­то у послед­не­го был соб­ст­вен­ный дом и даже семь­де­сят мин денег, кото­рые Кри­тон отда­вал в рост.

2. Ари­стид был при­вер­жен­цем Кли­сфе­на, учредив­ше­го после изгна­ния тиран­нов демо­кра­ти­че­ский образ прав­ле­ния, но сре­ди государ­ст­вен­ных дея­те­лей он более все­го вос­хи­щал­ся лакеде­мо­ня­ни­ном Ликур­гом и стре­мил­ся ему под­ра­жать; поэто­му, скло­ня­ясь на сто­ро­ну ари­сто­кра­тии, он во всем встре­чал сопро­тив­ле­ние заступ­ни­ка наро­да Феми­сток­ла, сына Нео­к­ла. Есть сведе­ния, что еще детьми, вос­пи­ты­ва­ясь вме­сте, они нико­гда не согла­ша­лись друг с дру­гом — ни в серь­ез­ных заня­ти­ях, ни в заба­вах, ни на деле, ни на сло­вах, и в этом сопер­ни­че­стве сра­зу же обна­ру­жил­ся харак­тер обо­их: про­вор­ство, пыл­кость и изво­рот­ли­вость Феми­сток­ла, лег­ко и быст­ро при­ни­мав­ше­го любое реше­ние, посто­ян­ство и осно­ва­тель­ность Ари­сти­да, всей душою устрем­лен­но­го к спра­вед­ли­во­сти и даже в шут­ках не допус­кав­ше­го обма­на, пустой бол­тов­ни или наду­ва­тель­ства. Ари­стон Кеос­ский сооб­ща­ет, что при­чи­ной этой враж­ды, поз­же дошед­шей до тако­го люто­го оже­сто­че­ния, была любов­ная страсть: оба горя­чо люби­ли юно­шу Сте­си­лая, родом так­же с Кео­са, намно­го пре­вос­хо­див­ше­го всех сво­их сверст­ни­ков пре­ле­стью лица и тела, и, когда кра­сота его отцве­ла, не оста­ви­ли сво­его сопер­ни­че­ства, но, слов­но то было для них пред­ва­ри­тель­ным упраж­не­ни­ем, устре­ми­лись на государ­ст­вен­ное попри­ще, пылая вза­им­ной враж­дой. Феми­стокл, всту­пив в дру­же­ское сооб­ще­ство⁵, при­об­рел таких могу­ще­ст­вен­ных защит­ни­ков, что в ответ на чье-то заме­ча­ние: «Ты мог бы стать пре­крас­ным пра­ви­те­лем Афин, если бы ко всем отно­сил­ся оди­на­ко­во и бес­при­страст­но», — ска­зал: «Я нико­гда не сяду на такой пре­стол, кото­рый не пре­до­ста­вит моим дру­зьям бо́льших прав и воз­мож­но­стей, неже­ли посто­рон­ним людям». Ари­стид же про­кла­ды­вал свой путь в пол­ном оди­но­че­стве, пото­му что, во-пер­вых, не хотел, угож­дая дру­зьям, чинить неспра­вед­ли­вость осталь­ным, рав­но как и оби­жать дру­зей отка­зом выпол­нить их жела­ние, а во-вто­рых, видел, как часто могу­ще­ство, при­об­ре­тен­ное бла­го­да­ря под­держ­ке дру­зей, тол­ка­ет чело­ве­ка на неспра­вед­ли­вые поступ­ки, и пото­му осте­ре­гал­ся тако­го могу­ще­ства, счи­тая, что доб­рый граж­да­нин может быть счаст­лив лишь тогда, когда вся­кое дей­ст­вие его и вся­кое сло­во будут чест­ны и спра­вед­ли­вы.

3. Тем не менее, посколь­ку Феми­стокл, сме­ло пус­кая в ход все­воз­мож­ные сред­ства, ста­рал­ся вос­пре­пят­ст­во­вать любо­му его пред­ло­же­нию, Ари­стид, в свою оче­редь, был вынуж­ден про­ти­во­дей­ст­во­вать начи­на­ни­ям Феми­сток­ла, отча­сти для того, чтобы защи­тить себя, отча­сти же — чтобы умень­шить вли­я­ние про­тив­ни­ка, все воз­рас­тав­шее бла­го­да­ря рас­по­ло­же­нию тол­пы: пусть луч­ше народ, думал он, оста­вит без вни­ма­ния неко­то­рые из полез­ных для государ­ства сове­тов, лишь бы Феми­стокл не сде­лал­ся все­си­лен, одер­жи­вая победу за победой. В кон­це кон­цов, взяв­ши как-то раз верх над Феми­сто­к­лом, когда тот дей­ст­во­вал разум­но и целе­со­об­раз­но, Ари­стид не сдер­жал­ся и, ухо­дя из Собра­ния, ска­зал, что афи­няне до тех пор не будут в без­опас­но­сти, пока не сбро­сят их обо­их — и Феми­сток­ла, и его само­го — в про­пасть⁶. В дру­гой раз, вне­ся на рас­смот­ре­ние наро­да какой-то зако­но­про­ект, когда его мне­ние, невзи­рая на мно­го­чис­лен­ные и горя­чие воз­ра­же­ния, все же воз­об­ла­да­ло и пред­седа­тель уже готов был перей­ти к голо­со­ва­нию, Ари­стид убедил­ся, что про­тив­ни­ки пра­вы, и снял свое пред­ло­же­ние. Неред­ко он обра­щал­ся к Собра­нию через под­став­ных лиц, чтобы Феми­стокл из чув­ства сопер­ни­че­ства не поме­шал полез­но­му начи­на­нию. Его твер­дость кажет­ся осо­бен­но уди­ви­тель­ной по срав­не­нию с непо­сто­ян­ст­вом дру­гих государ­ст­вен­ных дея­те­лей: он был без­раз­ли­чен к поче­стям, в несча­стьях сохра­нял при­сут­ст­вие духа, спо­кой­ст­вие и невоз­му­ти­мость и пола­гал, что нуж­но пре­до­ста­вить себя в рас­по­ря­же­ние оте­че­ства, не думая не толь­ко о воз­на­граж­де­нии, но и о сла­ве и зани­ма­ясь дела­ми государ­ства бес­ко­рыст­но. Вот поче­му, мне кажет­ся, когда в теат­ре про­зву­ча­ли сло­ва Эсхи­ла об Амфи­а­рае⁷:

все взо­ры обра­ти­лись к Ари­сти­ду, кото­рый, как никто дру­гой, при­бли­зил­ся к это­му образ­цу доб­ро­де­те­ли.

4. Не толь­ко бла­го­во­ле­ние и при­язнь неуто­ми­мо обузды­вал он, отста­и­вая спра­вед­ли­вость, но и гнев, и нена­висть. Рас­ска­зы­ва­ют, что одна­жды он при­влек к суду сво­его вра­га, и после обви­ни­тель­ной речи Ари­сти­да судьи отка­за­лись слу­шать ответ­чи­ка, потре­бо­вав немед­лен­но­го выне­се­ния при­го­во­ра; тогда Ари­стид вско­чил и вме­сте с обви­ня­е­мым стал про­сить, чтобы того не лиша­ли закон­но­го пра­ва выска­зать­ся в свою защи­ту. В дру­гой раз, когда он был судьею в тяж­бе двух част­ных лиц и один из них ска­зал, что дру­гой при­чи­нил мно­го непри­ят­но­стей Ари­сти­ду, тот заме­тил: «Вот что, любез­ный, ты луч­ше гово­ри о том, оби­жал ли он тебя: ведь я зани­ма­юсь тво­им делом, а не сво­им». Когда ему был пору­чен над­зор за обще­ст­вен­ны­ми дохо­да­ми⁸, он ули­чил в огром­ных хище­ни­ях не толь­ко лиц, зани­мав­ших государ­ст­вен­ные долж­но­сти одно­вре­мен­но с ним, но и тех, кто зани­мал их преж­де, в осо­бен­но­сти Феми­сток­ла, кото­рый

В отмест­ку послед­ний, собрав мно­гих недо­воль­ных Ари­сти­дом, обви­нил его, когда тот пред­ста­вил свой отчет, в кра­же и, как сооб­ща­ет Идо­ме­ней, выиг­рал дело. Но пер­вые и луч­шие из афи­нян воз­му­ти­лись, и Ари­стид был осво­бож­ден от нака­за­ния и даже вновь назна­чен на преж­нюю долж­ность. На этот раз, делая вид, буд­то рас­ка­и­ва­ет­ся в преж­нем сво­ем поведе­нии, он выка­зал куда бо́льшую снис­хо­ди­тель­ность и при­шел­ся по душе рас­хи­ти­те­лям каз­ны, кото­рых он теперь не изоб­ли­чал и не допе­кал рас­сле­до­ва­ни­я­ми, так что они, набив кошель­ки обще­ст­вен­ны­ми день­га­ми, рас­сы­па́лись в похва­лах Ари­сти­ду, с нема­лым рве­ни­ем убеж­дая народ пере­из­брать его еще раз. Перед самым нача­лом голо­со­ва­ния Ари­стид обра­тил­ся к афи­ня­нам с таким упре­ком: «Когда я управ­лял вами доб­ро­со­вест­но и чест­но, меня опо­зо­ри­ли, а теперь, когда я поз­во­лил ворам пожи­вить­ся нема­лой толи­кой обще­ст­вен­но­го добра, меня счи­та­ют отлич­ным граж­да­ни­ном. Но сам я боль­ше сты­жусь нынеш­ней чести, чем тогдаш­не­го осуж­де­ния, а об вас сожа­лею: вы охот­нее одоб­ря­е­те того, кто угож­да­ет него­дя­ям, неже­ли охра­ня­ю­ще­го государ­ст­вен­ную каз­ну». Эти­ми сло­ва­ми он и хище­ния раз­об­ла­чил, и заткнул рот ново­яв­лен­ным гро­мо­глас­ным почи­та­те­лям, стя­жав истин­ное и спра­вед­ли­вое одоб­ре­ние всех порядоч­ных людей.

5. Когда Дарий отпра­вил Дати­са в Гре­цию (на сло­вах — чтобы пока­рать афи­нян за сожже­ние Сард, но на деле — пора­бо­тить элли­нов) и пер­сы, при­ча­лив непо­да­ле­ку от Мара­фо­на, ста­ли опу­сто­шать стра­ну, для руко­вод­ства воен­ны­ми дей­ст­ви­я­ми афи­няне избра­ли десять стра­те­гов, сре­ди кото­рых наи­боль­шим вли­я­ни­ем поль­зо­вал­ся Миль­ти­ад, вто­рым же доб­рая сла­ва и все­об­щее дове­рие сде­ла­ли Ари­сти­да. Ари­стид при­со­еди­нил­ся к мне­нию Миль­ти­а­да отно­си­тель­но сро­ка и пла­на бит­вы, и эта под­держ­ка ока­за­лась решаю­щей. Каж­до­му стра­те­гу вер­хов­ная власть при­над­ле­жа­ла в тече­ние одно­го дня, но когда настал черед Ари­сти­да, он усту­пил коман­до­ва­ние Миль­ти­а­ду, вну­шая това­ри­щам по долж­но­сти, что пови­но­вать­ся и помо­гать людям, све­ду­щим в сво­ем деле, и выпол­нять их при­ка­за­ния — не толь­ко не позор­но, но, напро­тив, похваль­но и спа­си­тель­но. Таким обра­зом, усми­рив сопер­ни­че­ство и скло­нив­ши осталь­ных доб­ро­воль­но сле­до­вать одно­му реше­нию — само­му пра­виль­но­му и удач­но­му, он укре­пил поло­же­ние Миль­ти­а­да, власть кото­ро­го сде­ла­лась без­раздель­ной: про­чие стра­те­ги, отка­зав­шись от сво­их прав на одно­днев­ное началь­ст­во­ва­ние, ста­ра­тель­но выпол­ня­ли его рас­по­ря­же­ния.

В бит­ве тяже­лее все­го при­шлось середине бое­во­го строя афи­нян, где вар­ва­ры необык­но­вен­но дол­го дер­жа­лись, отра­жая натиск фил Леон­ти­ды и Антио­хиды, и где пле­чом к пле­чу слав­но сра­жа­лись Феми­стокл и Ари­стид, при­над­ле­жав­шие пер­вый к Леон­ти­де, а вто­рой к Антио­хиде. Вар­ва­ры обра­ти­лись в бег­ство и сели на кораб­ли, и тут афи­няне, видя, что они плы­вут не к ост­ро­вам, но что ветер и тече­ние несут их к бере­гу Атти­ки, испу­га­лись, как бы враг не захва­тил остав­ший­ся без защит­ни­ков город; девять фил поспеш­но дви­ну­лись в путь и в тот же день при­бы­ли в Афи­ны. Ари­стид, остав­лен­ный вме­сте со сво­ею филой в Мара­фоне для охра­ны плен­ных и добы­чи, не обма­нул воз­ла­гав­ших­ся на него надежд: хотя повсюду были груды сереб­ра и золота, а в палат­ках и на захва­чен­ных судах нахо­ди­лись в несмет­ном чис­ле все­воз­мож­ные одеж­ды и дру­гое иму­ще­ство, он и сам паль­цем ни к чему не при­тро­нул­ся, и дру­гим не поз­во­лил, раз­ве что кто-нибудь вос­поль­зо­вал­ся слу­ча­ем тай­ком от него, как, напри­мер, факе­ло­но­сец¹⁰ Кал­лий. Один из пер­сов, увидев длин­ные воло­сы и голов­ную повяз­ку и решив, веро­ят­но, что перед ним — царь, бро­сил­ся ему в ноги и, взяв­ши за пра­вую руку, при­вел к какой-то яме, где было зары­то мно­го золота. Кал­лий же ока­зал­ся самым жесто­ким и неспра­вед­ли­вым из людей: золо­то он взял, а пер­са, чтобы тот не рас­ска­зал о кла­де кому-нибудь еще, убил. По этой при­чине, гово­рят, всех, при­над­ле­жав­ших к его дому, коми­че­ские поэты назы­ва­ли «Зла­то­ко­па­те­ля­ми», наме­кая на яму, в кото­рой Кал­лий нашел сокро­ви­ще.

Сра­зу вслед за этим Ари­стид был избран архон­том-эпо­ни­мом. Прав­да, Демет­рий Фалер­ский утвер­жда­ет, что Ари­стид испол­нял эту долж­ность неза­дол­го до смер­ти, после бит­вы при Пла­те­ях. Но в спис­ках архон­тов после Ксан­фип­пида, при кото­ром потер­пел пора­же­ние при Пла­те­ях Мар­до­ний, нель­зя най­ти ни одно­го Ари­сти­да, тогда как сра­зу же после Фанип­па, при кото­ром была одер­жа­на Мара­фон­ская победа, зна­чит­ся архонт Ари­стид.

6. Из всех его качеств спра­вед­ли­вость более дру­гих обра­ща­ла на себя вни­ма­ние наро­да: ведь поль­за, при­но­си­мая ею, ощу­ти­ма для каж­до­го и дает себя знать очень дол­гое вре­мя. Вот поче­му этот бед­няк, чело­век совсем незнат­ный, полу­чил самое что ни на есть цар­ст­вен­ное и боже­ст­вен­ное про­зви­ще «Спра­вед­ли­во­го»; ни один из царей или тиран­нов не ста­рал­ся стя­жать себе тако­го же, но, ценя, как вид­но, выше сла­ву, дару­е­мую силой и могу­ще­ст­вом, а не высо­ки­ми душев­ны­ми каче­ства­ми, они пред­по­чи­та­ли про­зви­ще «Сокру­ши­те­ля гра­дов»¹¹, «Мол­нии» или «Победо­нос­но­го», а иные даже «Орла» или «Яст­ре­ба». Меж­ду тем, боже­ст­вен­ная при­ро­да, к кото­рой они с такой настой­чи­во­стью жела­ют при­бли­зить­ся, по обще­му мне­нию, отли­ча­ет­ся от чело­ве­че­ской тре­мя свой­ства­ми — веч­но­стью, могу­ще­ст­вом и нрав­ст­вен­ным совер­шен­ст­вом, при­чем послед­нее — самое глав­ное и самое боже­ст­вен­ное из всех. Веч­ность выпа­ла на долю и пусто­те, и сти­хи­ям, огром­ною силой обла­да­ют зем­ле­тря­се­ния, мол­нии, поры­вы вет­ра, стре­ми­тель­ные пото­ки, но пра­во и спра­вед­ли­вость доста­лись в удел толь­ко боже­ст­вен­ной при­ро­де — мыс­ля­щей и рас­суж­даю­щей. В соот­вет­ст­вии с этим боль­шин­ство людей испы­ты­ва­ет к боже­ству тро­я­кое чув­ство — зави­сти, стра­ха и почте­ния; богам завиду­ют и назы­ва­ют их бла­жен­ны­ми, пото­му, веро­ят­но, что они веч­ны и бес­смерт­ны, их стра­шат­ся и перед ними тре­пе­щут — пото­му что они власт­ны и могу­ще­ст­вен­ны, любят, почи­та­ют и бла­го­го­ве­ют перед ними — пото­му что они спра­вед­ли­вы. И тем не менее бес­смер­тия, чуж­до­го нашей при­ро­де, и могу­ще­ства, зави­ся­ще­го боль­шею частью от уда­чи, мы жаж­дем и домо­га­ем­ся, а нрав­ст­вен­ное совер­шен­ство — един­ст­вен­ное из боже­ст­вен­ных благ, доступ­ное нам, — ста­вим на послед­нее место. Безум­цы, мы не созна­ем, что жизнь, испол­нен­ную могу­ще­ства, вели­ких удач и вла­сти, лишь спра­вед­ли­вость дела­ет боже­ст­вен­ной, неспра­вед­ли­вость же — зве­ро­по­доб­ной.

7. Про­зви­ще Спра­вед­ли­во­го, вна­ча­ле достав­ляв­шее Ари­сти­ду любовь афи­нян, поз­же обра­ти­лось в источ­ник нена­ви­сти к нему, глав­ным обра­зом пото­му, что Феми­стокл рас­про­стра­нял слу­хи, буд­то Ари­стид, раз­би­рая и решая все дела сам, упразд­нил суды и неза­мет­но для сограж­дан сде­лал­ся еди­но­власт­ным пра­ви­те­лем — вот толь­ко что стра­жей не обза­вел­ся. Да и народ, чва­нясь сво­ей победой и счи­тая себя достой­ным вели­чай­ших поче­стей, с неудо­воль­ст­ви­ем взи­рал на каж­до­го, кого воз­вы­ша­ла над тол­пою сла­ва или гром­кое имя. И вот, сой­дясь со всех кон­цов стра­ны в город, афи­няне под­верг­ли Ари­сти­да ост­ра­киз­му, скрыв­ши нена­висть к сла­ве под име­нем стра­ха перед тиран­ни­ей. Ост­ра­кизм не был нака­за­ни­ем за какой-нибудь низ­кий посту­пок; бла­го­при­стой­но­сти ради он назы­вал­ся «усми­ре­ни­ем и обузда­ни­ем гор­ды­ни и чрез­мер­но­го могу­ще­ства», но по сути дела ока­зы­вал­ся сред­ст­вом ути­шить нена­висть, и сред­ст­вом доволь­но мило­серд­ным: чув­ство недоб­ро­же­ла­тель­ства нахо­ди­ло себе выход не в чем-либо непо­пра­ви­мом, но лишь в деся­ти­лет­нем изгна­нии того, кто это чув­ство вызвал. Когда же дей­ст­вию этой меры нача­ли под­па­дать люди без­вест­ные и пороч­ные, ост­ра­кизм пере­стал при­ме­нять­ся. Послед­ним из под­верг­ших­ся ему был Гипер­бол, изгнан­ный, как рас­ска­зы­ва­ют, по сле­дую­щей при­чине. Алки­ви­ад и Никий, наи­бо­лее вли­я­тель­ные в Афи­нах мужи, бес­пре­рыв­но враж­до­ва­ли. Народ наме­ре­вал­ся устро­ить суд череп­ков, и было ясно, что одно­му из них при­дет­ся поки­нуть город; тогда про­тив­ни­ки сго­во­ри­лись, объ­еди­ни­ли сво­их сто­рон­ни­ков воеди­но и пове­ли дело так, что в изгна­ние отпра­вил­ся Гипер­бол. Воз­му­щен­ный тем, что ост­ра­кизм сде­лал­ся пред­ме­том изде­ва­тель­ства и поно­ше­ния, народ упразд­нил его навсе­гда.

Обык­но­вен­но суд про­ис­хо­дил так. Каж­дый, взяв чере­пок, писал на нем имя граж­да­ни­на, кото­ро­го счи­тал нуж­ным изгнать из Афин, а затем нес к опре­де­лен­но­му месту на пло­ща­ди, обне­сен­но­му со всех сто­рон огра­дой. Сна­ча­ла архон­ты под­счи­ты­ва­ли, сколь­ко все­го набра­лось череп­ков: если их было мень­ше шести тысяч, ост­ра­кизм при­зна­ва­ли несо­сто­яв­шим­ся. Затем все име­на рас­кла­ды­ва­лись порознь, и тот, чье имя повто­ря­лось наи­боль­шее чис­ло раз, объ­яв­лял­ся изгнан­ным на десять лет без кон­фис­ка­ции иму­ще­ства.

Рас­ска­зы­ва­ют, что когда над­пи­сы­ва­ли череп­ки, какой-то негра­мот­ный, неоте­сан­ный кре­стья­нин протя­нул Ари­сти­ду — пер­во­му, кто попал­ся ему навстре­чу, — чере­пок и попро­сил напи­сать имя Ари­сти­да. Тот уди­вил­ся и спро­сил, не обидел ли его каким-нибудь обра­зом Ари­стид. «Нет, — отве­тил кре­стья­нин, — я даже не зна