Сравнительные жизнеописания

Тит

1. С Фило­пе­ме­ном мы можем сопо­ста­вить Тита Квин­тия Фла­ми­ни­на, чья брон­зо­вая ста­туя, если кто захо­чет знать, каков он был с виду, сто­ит в Риме, пря­мо про­тив цир­ка, рядом с выве­зен­ным из Кар­фа­ге­на боль­шим Апол­ло­ном; над­пись на ней сде­ла­на по-гре­че­ски. Нра­вом, как рас­ска­зы­ва­ют, он был горяч и не знал меры ни в гне­ве, ни в мило­сти, но выра­жа­лось это по-раз­но­му: карал он мяг­ко и не был зло­па­мя­тен. В бла­го­де­я­ни­ях же, напро­тив, был неудер­жим и все­гда бла­го­же­ла­тель­но рас­по­ло­жен к тем, кому ока­зал одол­же­ние, как буд­то они сде­ла­ли доб­ро ему и состав­ля­ют луч­шее его при­об­ре­те­ние, все­гда готов прий­ти на помощь тем, кто преж­де поль­зо­вал­ся его услу­га­ми. Чело­век в выс­шей сте­пе­ни често­лю­би­вый и жад­ный до сла­вы, он хотел совер­шать бла­го­род­ные и вели­кие подви­ги сам, сво­и­ми соб­ст­вен­ны­ми сила­ми; те, кто в нем нуж­дал­ся, были ему более при­ят­ны, чем те, кто мог быть поле­зен ему само­му, так как в пер­вых он видел повод для про­яв­ле­ния вели­чия сво­ей души, во вто­рых — как бы сопер­ни­ков в сла­ве. С само­го дет­ства он вос­пи­ты­вал­ся для воен­ных трудов, ибо в ту пору Рим вел мно­го боль­ших войн, и моло­дых людей преж­де все­го учи­ли искус­ству вое­на­чаль­ни­ка. Во вре­мя вой­ны с Ган­ни­ба­лом Тит спер­ва слу­жил под нача­лом кон­су­ла Мар­цел­ла. Мар­целл попал в заса­ду и погиб, а Тит был назна­чен пра­ви­те­лем отби­то­го у вра­га Тарен­та и про­сла­вил­ся сво­им пра­во­суди­ем не мень­ше, чем воен­ны­ми подви­га­ми. За это его посла­ли во гла­ве пере­се­лен­цев в два горо­да, Нар­нию и Кос­су, и он был избран осно­ва­те­лем коло­нии¹.

2. Это-то боль­ше все­го и побуди­ло его, пере­шаг­нув через про­ме­жу­точ­ные, пред­на­зна­чен­ные для моло­дых долж­но­сти — народ­но­го три­бу­на, пре­то­ра и эди­ла, сра­зу счесть себя достой­ным кон­суль­ства, и он вер­нул­ся в Рим, сопро­вож­дае­мый пре­дан­ны­ми сто­рон­ни­ка­ми из чис­ла пере­се­лен­цев. Народ­ные три­бу­ны Фуль­вий и Маний вос­про­ти­ви­лись его наме­ре­нию, они счи­та­ли чудо­вищ­ным, чтобы моло­дой чело­век, еще не посвя­щен­ный в пер­вые таин­ства государ­ст­вен­но­го управ­ле­ния, вопре­ки зако­нам, силою домо­гал­ся выс­шей долж­но­сти. Тогда сенат пре­до­ста­вил решить вопрос Народ­но­му собра­нию, и, хотя Титу не было еще трид­ца­ти лет², народ избрал его кон­су­лом вме­сте с Секс­том Эли­ем. Ему выпал жре­бий вое­вать с Филип­пом и македо­ня­на­ми, и это было чудес­ной уда­чей для рим­лян, пото­му что для вой­ны с этим наро­дом им не нужен был пол­ко­во­дец, во всем пола­гаю­щий­ся лишь на силу, напро­тив — успе­ха ско­рее мож­но было добить­ся убеж­де­ни­ем и пере­го­во­ра­ми. Македон­ская дер­жа­ва дава­ла Филип­пу доста­точ­но вой­ска для одно­го сра­же­ния, но в слу­чае дли­тель­ной вой­ны все попол­не­ние фалан­ги, снаб­же­ние день­га­ми и сна­ря­же­ни­ем, убе­жи­ща, где мож­но было бы укрыть­ся, зави­се­ли от гре­ков, и если бы не уда­лось отре­зать Гре­цию от Филип­па, судь­ба вой­ны не реши­лась бы одним сра­же­ни­ем. Ни разу до это­го Гре­ция не сопри­ка­са­лась так близ­ко с Римом и тогда впер­вые ока­за­лась заме­шан­ной в его дела, и не будь рим­ский пол­ко­во­дец от при­ро­ды чело­ве­ком вели­ко­душ­ным, чаще обра­щаю­щим­ся к речам, чем к ору­жию, не будь он так убеди­те­лен в сво­их прось­бах и так отзыв­чив к чужим прось­бам, не будь он так настой­чив, защи­щая спра­вед­ли­вость, — Гре­ция отнюдь не столь лег­ко пред­по­чла бы новую чуже­зем­ную власть преж­ней, при­выч­ной. Это станет ясным из рас­ска­за о делах Тита.

3. Зная, что его пред­ше­ст­вен­ни­ки — сна­ча­ла Суль­пи­ций, а потом Пуб­лий втор­га­лись в Македо­нию и начи­на­ли воен­ные дей­ст­вия слиш­ком позд­но, что они тра­ти­ли вре­мя попу­сту, оспа­ри­вая у про­тив­ни­ка выгод­ные пози­ции и всту­пая с ним в мел­кие стыч­ки из-за дорог и под­во­за про­ви­ан­та, Тит счи­тал невоз­мож­ным, сле­дуя их при­ме­ру, про­ве­сти год дома, при­ни­мая поче­сти и зани­ма­ясь государ­ст­вен­ны­ми дела­ми, и лишь затем высту­пить в поход, выга­ды­вая таким обра­зом еще год вла­сти: год он был бы кон­су­лом и год — глав­но­ко­ман­дую­щим. Напро­тив, страст­но желая исполь­зо­вать свою власть для вой­ны, он отка­зал­ся от поче­стей в Риме, испро­сил у сена­та поз­во­ле­ние, чтобы его брат Луций отпра­вил­ся вме­сте с ним в долж­но­сти началь­ни­ка флота, выбрал из чис­ла вои­нов, под коман­до­ва­ни­ем Сци­пи­о­на победив­ших Гасдру­ба­ла в Испа­нии и само­го Ган­ни­ба­ла в Афри­ке, тех, кто сохра­нил еще храб­рость, кре­пость и силу, и с этим трех­ты­сяч­ным отрядом, обра­зо­вав­шим как бы ядро вой­ска, бла­го­по­луч­но пере­пра­вил­ся в Эпир. Пуб­лий уже дол­гое вре­мя сто­ял лаге­рем про­тив Филип­па, кото­рый удер­жи­вал тес­ные про­хо­ды у реки Апсо­са. Непри­ступ­ность непри­я­тель­ских пози­ций ско­вы­ва­ла Пуб­лия, и Тит, при­няв вой­ско, отпу­стил Пуб­лия и велел раз­ведать мест­ность. Она была так же непри­ступ­на, как Тем­пы³, но лише­на тех пре­крас­ных дере­вьев, зеле­ных лесов, при­ят­ных мест для отды­ха и души­стых лугов, каки­ми сла­вит­ся доли­на Пенея. Высо­кие горы, под­ни­ма­ясь с обе­их сто­рон, обра­зу­ют широ­кое и глу­бо­кое уще­лье, по кото­ро­му несет­ся Апсос, стре­ми­тель­но­стью и всем сво­им видом напо­ми­ная Пеней, и зали­ва­ет подош­вы гор, остав­ляя толь­ко узкую каме­ни­стую тро­пу вдоль реки; по ней и так-то нелег­ко прой­ти вой­ску, а если ее охра­ня­ют, то она и вовсе непро­хо­ди­ма.

4. Неко­то­рые сове­то­ва­ли Титу пове­сти вой­ско без­опас­ной и лег­кой доро­гой в обход, через Дас­са­ре­ти­ду к Лику. Но Тит опа­сал­ся, что ока­зав­шись вда­ли от моря в бес­плод­ных и нищих кра­ях, гонясь за Филип­пом, укло­ня­ю­щим­ся от сра­же­ния, он оста­нет­ся без хле­ба и, подоб­но сво­е­му пред­ше­ст­вен­ни­ку, вынуж­ден будет отой­ти назад к морю, так ниче­го и не добив­шись, а пото­му решил силою про­ло­жить себе путь через горы. Но так как в уще­лье засел со сво­ей фалан­гой Филипп, на рим­лян со всех сто­рон поле­те­ли стре­лы и копья, посы­па­лись уда­ры, завя­за­лись жесто­кие стыч­ки, уби­тые пада­ли с обе­их сто­рон, и кон­ца сра­же­нию не было вид­но. И тут к Титу яви­лось несколь­ко тамош­них пас­ту­хов. Они сооб­щи­ли, что есть околь­ный путь, не заме­чен­ный вра­га­ми, и обе­ща­ли про­ве­сти рим­лян так, чтобы самое боль­шее на тре­тий день добрать­ся до вер­шин. Свиде­те­лем сво­ей вер­но­сти Риму и пору­чи­те­лем они назва­ли Харо­па, сына Маха­та, пер­во­го чело­ве­ка в Эпи­ре, сочув­ст­во­вав­ше­го рим­ля­нам и тай­ком — из стра­ха перед Филип­пом — им содей­ст­во­вав­ше­го. Тит пове­рил ему и послал с про­вод­ни­ка­ми одно­го из воен­ных три­бу­нов во гла­ве четы­рех тысяч пеших и трех­сот всад­ни­ков. Их пове­ли свя­зан­ные по рукам пас­ту­хи. Днем вои­ны укры­ва­лись в пеще­рах или в лес­ной чаще, ночью пере­дви­га­лись при све­те луны (было как раз пол­но­лу­ние). Отпра­вив этот отряд, Тит дал все­му вой­ску двух­днев­ный отдых и тре­во­жил вра­га лишь незна­чи­тель­ны­ми пере­стрел­ка­ми, а на заре того дня, когда послан­ные в обход долж­ны были пока­зать­ся на вер­ши­нах, разом дви­нул всю свою пехоту — и тяже­лую и лег­кую. Разде­лив вой­ско на три части, Тит под стре­ла­ми македо­нян сам повел выстро­ен­ные в колон­ну когор­ты вдоль реки к тес­ни­нам, пре­одоле­вая сопро­тив­ле­ние вра­гов, а осталь­ные два отряда одно­вре­мен­но по обе сто­ро­ны от него упор­но караб­ка­лись по кру­че, ста­ра­ясь не отстать; меж­ду тем взо­шло солн­це, и вда­ли пока­зал­ся лег­кий дымок, похо­жий на гор­ный туман, но македо­няне его не заме­ча­ли, он под­ни­мал­ся у них за спи­ною над вер­ши­на­ми, уже захва­чен­ны­ми непри­я­те­лем. Рим­ляне еще в этом сомне­ва­лись и сре­ди труд­но­стей сра­же­ния пока толь­ко наде­я­лись на испол­не­ние сво­их жела­ний. Когда же дым уси­лил­ся и, затем­няя воздух, под­нял­ся боль­ши­ми клу­ба­ми над всей мест­но­стью и ста­ло оче­вид­ным, что огонь раз­веден рука­ми дру­зей, рим­ляне с воин­ст­вен­ным кли­чем рину­лись на вра­гов и с новы­ми сила­ми ста­ли тес­нить их к ска­лам, а те, кто был на вер­ши­нах, поза­ди вра­га, отве­ча­ли им свер­ху таким же кли­чем.

5. Тот­час все македо­няне обра­ти­лись в стре­ми­тель­ное бег­ство, но уби­ты­ми пало не более двух тысяч: пере­се­чен­ная мест­ность дела­ла пого­ню невоз­мож­ной. Рим­ляне захва­ти­ли день­ги, палат­ки и рабов, овла­де­ли про­хо­да­ми в горах и дви­ну­лись через Эпир в стро­гом поряд­ке. Их само­об­ла­да­ние было так вели­ко, что, нахо­дясь вда­ли от моря и сво­их кораб­лей, не полу­чив месяч­но­го пай­ка и не имея воз­мож­но­сти купить вдо­воль хле­ба, они тем не менее удер­жа­лись от гра­бе­жа, хотя стра­на сули­ла бога­тую добы­чу. Дело в том, что Филипп, про­хо­дя через Фес­са­лию, вел себя как бег­лец — уго­нял жите­лей из горо­дов в горы, горо­да жег, а иму­ще­ство, бро­шен­ное жите­ля­ми пото­му ли, что его было слиш­ком мно­го, или же пото­му, что оно было слиш­ком тяже­лым, отда­вал сво­им вои­нам на раз­граб­ле­ние, слов­но уже усту­пая стра­ну рим­ля­нам. Узнав об этом, Тит заго­рел­ся често­лю­би­ем и стал убеж­дать сол­дат щадить стра­ну, по кото­рой они идут: ведь она отда­на им и ста­ла их соб­ст­вен­но­стью. Ско­ро рим­ляне смог­ли убедить­ся, какие пре­иму­ще­ства дают им выдерж­ка и порядок. Как толь­ко они подо­шли к Фес­са­лии, ее горо­да нача­ли при­со­еди­нять­ся к ним, гре­ки к югу от Фер­мо­пил с нетер­пе­ни­ем жда­ли Тита, чтобы всту­пить с ним в союз, ахей­цы, разо­рвав согла­ше­ние с Филип­пом, реши­ли вое­вать про­тив него на сто­роне рим­лян. Жите­ли Опун­та, кото­рым это­лий­цы, в то вре­мя храб­ро сра­жав­ши­е­ся вме­сте с рим­ля­на­ми, пред­ло­жи­ли взять город под свою защи­ту, отве­ти­ли отка­зом, посла­ли за Титом и вве­ри­ли ему свою судь­бу. Рас­ска­зы­ва­ют про Пир­ра, что, когда ему впер­вые при­шлось наблюдать бое­вой порядок рим­ских войск, он ска­зал, что строй этих вар­ва­ров не кажет­ся ему вар­вар­ским; и у гре­ков, впер­вые встре­чаю­щих­ся с Титом, неволь­но выры­ва­лось такое же вос­кли­ца­ние. Ведь они от македо­нян слы­ша­ли, что пред­во­ди­тель вар­вар­ско­го вой­ска раз­ру­ша­ет все на сво­ем пути и пора­бо­ща­ет жите­лей силою ору­жия, и они были пора­же­ны, когда затем встре­ти­лись с чело­ве­ком моло­дых лет и при­ят­ной наруж­но­сти, без вся­ко­го чуже­зем­но­го выго­во­ра изъ­яс­ня­ю­щим­ся по-гре­че­ски и стре­мя­щим­ся к истин­ной сла­ве; оча­ро­ван­ные, они воз­вра­ща­лись к себе, без меры вос­хва­ля­ли Тита и гово­ри­ли, что в нем они нашли бор­ца за свою сво­бо­ду. Когда, встре­тив­шись с Филип­пом⁴, поже­лав­шим всту­пить с ним в пере­го­во­ры, Тит пред­ло­жил ему мир и друж­бу при усло­вии, что тот вернет гре­кам неза­ви­си­мость и выведет кара­уль­ные отряды из гре­че­ских горо­дов, а Филипп это­го усло­вия не при­нял, все, даже при­вер­жен­цы Филип­па, поня­ли, что рим­ляне при­шли вое­вать не про­тив Гре­ции, а про­тив Македо­нии за осво­бож­де­ние Гре­ции.

6. Все гре­че­ские горо­да без сопро­тив­ле­ния пере­хо­ди­ли на сто­ро­ну рим­лян. Когда же Тит мир­но всту­пил в Бео­тию, ему навстре­чу вышли знат­ные фиван­цы; хотя, бла­го­да­ря уси­ли­ям Бра­хил­ла, они сочув­ст­во­ва­ли Македо­нии, Тита они при­вет­ст­во­ва­ли радуш­но и почти­тель­но, давая понять, что дру­же­ст­вен­но отно­сят­ся к обе­им вою­ю­щим сто­ро­нам. Тит любез­но их при­нял, отве­тил на при­вет­ст­вие и спо­кой­но про­дол­жал путь, то зада­вая им вопро­сы, то сам при­ни­ма­ясь рас­ска­зы­вать, чтобы выга­дать вре­мя и дать вои­нам под­тя­нуть­ся после совер­шен­но­го пере­хо­да. Так во гла­ве сво­его отряда он вошел в город вме­сте с фиван­ца­ми, кото­рым это было не по душе, но вос­про­ти­вить­ся они не реши­лись, пото­му что за Титом сле­до­ва­ло зна­чи­тель­ное чис­ло вои­нов. И все же Тит высту­пил в Собра­нии и стал убеж­дать фиван­цев при­нять сто­ро­ну рим­лян, слов­но город уже и без того не был в его вла­сти. Его под­дер­жи­вал царь Аттал⁵, но, види­мо, желая пред­стать в гла­зах Тита как мож­но более крас­но­ре­чи­вым, он забыл о сво­их годах — во вре­мя речи у него то ли нача­лось голо­во­кру­же­ние, то ли слу­чил­ся удар, и, вне­зап­но лишив­шись чувств, он упал; вско­ре его пере­пра­ви­ли морем в Азию, где он и умер. Бео­тий­цы же при­со­еди­ни­лись к рим­ля­нам.

7. Филипп отпра­вил в Рим послов, и Тит тоже послал от себя несколь­ко чело­век про­сить сенат про­длить срок его пол­но­мо­чий, если вой­на затя­нет­ся, а в слу­чае отка­за — поз­во­лить ему заклю­чить мир: в сво­ем край­нем често­лю­бии он боял­ся, что вме­сто него при­шлют дру­го­го пол­ко­во­д­ца и тем лишат его сла­вы. Дру­зья Тита доби­лись сво­его, и Филип­пу было в его прось­бах отка­за­но, а за Титом остав­ле­но пред­во­ди­тель­ство в Македон­ской войне. Как толь­ко Тит полу­чил поста­нов­ле­ние сена­та, он, пол­ный надежд, тот­час дви­нул­ся на Филип­па в Фес­са­лию с два­дца­тью шестью тыся­ча­ми вои­нов, сре­ди кото­рых было шесть тысяч пеших и четы­ре­ста кон­ных это­лий­цев. При­бли­зи­тель­но таки­ми же сила­ми рас­по­ла­гал и Филипп. Дви­га­ясь навстре­чу друг дру­гу, они сошлись у Скотус­сы, там наме­ре­ва­ясь дать реши­тель­ное сра­же­ние; вопре­ки ожи­да­ни­ям, вои­ны не боя­лись близ­ко­го сосед­ства с непри­я­те­лем, напро­тив, это испол­ня­ло их еще боль­шей отва­гой и реши­мо­стью, ибо рим­ляне меч­та­ли одо­леть македо­нян, кото­рые сла­ви­лись в Ита­лии бла­го­да­ря доб­ле­сти и мощи Алек­сандра, а македо­няне, ста­вя рим­лян выше пер­сов, наде­я­лись в слу­чае победы воз­не­сти Филип­па пре­вы­ше само­го Алек­сандра. Тит при­зы­вал вои­нов быть осо­бен­но храб­ры­ми и муже­ст­вен­ны­ми, ибо им пред­сто­ит сра­зить­ся с самым достой­ным про­тив­ни­ком на под­мост­ках луч­ше­го теат­ра — на зем­ле Элла­ды. Филипп тоже начал было речь, какую обык­но­вен­но гово­рят, чтобы обо­д­рить сол­дат перед бит­вой, но при этом, то ли слу­чай­но, то ли в неумест­ной спеш­ке, взо­брал­ся, вый­дя из лаге­ря, на холм, кото­рый слу­жил могиль­ной насы­пью, и вой­ско его, увидев в этом дур­ное пред­зна­ме­но­ва­ние, впа­ло в глу­бо­кое уны­ние. Сму­тил­ся и сам Филипп и пере­ждал этот день, не начи­ная сра­же­ния.

8. На заре сле­дую­ще­го дня после сырой и дожд­ли­вой ночи обла­ка сгу­сти­лись в туман, и вся доли­на покры­лась мра­ком, непро­ни­цае­мая пеле­на, спу­стив­ша­я­ся с гор, разде­ли­ла лаге­ри, так что даже с наступ­ле­ни­ем утра вся мест­ность оста­ва­лась скры­той во мгле. Выслан­ные с обе­их сто­рон для засад и раз­вед­ки вои­ны вско­ре столк­ну­лись друг с дру­гом и всту­пи­ли в бой непо­да­ле­ку от так назы­вае­мых Кинос­ке­фал, полу­чив­ших свое имя за сход­ство с соба­чьи­ми голо­ва­ми⁶, — частых ост­ро­вер­хих хол­мов, тяну­щих­ся ряда­ми друг под­ле дру­га. Как все­гда быва­ет на пере­се­чен­ной мест­но­сти, бег­ство попе­ре­мен­но сме­ня­лось пре­сле­до­ва­ни­ем, и тем, кого тес­ни­ли и кому при­хо­ди­лось отсту­пать, оба пол­ко­во­д­ца вре­мя от вре­ме­ни посы­ла­ли под­мо­гу, но лишь когда туман рас­се­ял­ся и ста­ло вид­но, что про­ис­хо­дит, они вве­ли в бой все вой­ска. На пра­вом кры­ле пре­иму­ще­ство было на сто­роне Филип­па, кото­рый бро­сил всю свою фалан­гу на рим­лян и погнал их вниз по скло­ну хол­ма, они не выдер­жа­ли натис­ка сомкну­тых щитов и силы уда­ра сарисс. Оста­вив раз­би­тое кры­ло, Тит быст­ро поска­кал к дру­го­му, где непри­я­тель­ский строй был рас­тя­нут, и там напал на македо­нян, кото­рым хол­ми­стая мест­ность меша­ла обра­зо­вать фалан­гу и сомкнуть на всю глу­би­ну ряды, что состав­ля­ло глав­ную силу их бое­во­го поряд­ка, ибо драть­ся вру­ко­паш­ную они не мог­ли из-за тяже­ло­го, ско­вы­ваю­ще­го дви­же­ния ору­жия. Поис­ти­не фалан­га напо­ми­на­ет могу­че­го зве­ря: она неуяз­ви­ма до тех пор, пока пред­став­ля­ет собою еди­ное тело, но если ее рас­чле­нить, каж­дый сра­жаю­щий­ся лиша­ет­ся силы, пото­му что они силь­ны не каж­дый сам по себе, а вза­им­ной под­держ­кой. Вско­ре македо­няне обра­ти­лись в бег­ство, часть рим­лян нача­ла пре­сле­до­вать бегу­щих, а осталь­ные уда­ри­ли во фланг тем, кто успеш­но сра­жал­ся на пра­вом кры­ле, и ско­ро опро­ки­ну­ли недав­них победи­те­лей и заста­ви­ли их бежать, бро­сая ору­жие. Пало не менее вось­ми тысяч чело­век, око­ло пяти тысяч было взя­то в плен. Одна­ко Филипп бла­го­по­луч­но ушел, и в этом вино­ва­ты это­лий­цы, кото­рые бро­си­лись гра­бить и разо­рять непри­я­тель­ский лагерь, когда рим­ляне еще пре­сле­до­ва­ли раз­би­то­го вра­га, так что, вер­нув­шись, рим­ляне уже ниче­го для себя не нашли.

9. Это послу­жи­ло нача­лом раздо­ров и вза­им­ных обви­не­ний. Впо­след­ст­вии это­лий­цы все боль­ше и боль­ше раз­дра­жа­ли Тита, при­пи­сы­вая себе честь победы; они суме­ли так про­сла­вить­ся сре­ди гре­ков, что, вос­пе­вая или опи­сы­вая это собы­тие, их пер­вы­ми упо­ми­на­ли и поэты и люди, чуж­дые поэ­зии. Наи­боль­шую извест­ность при­об­ре­ла сле­дую­щая эпи­грам­ма:

Эти стро­ки напи­сал Алкей; изде­ва­ясь над Филип­пом, он силь­но пре­уве­ли­чил чис­ло уби­тых; сти­хи повто­ря­ли все и повсюду, и это более огор­ча­ло Тита, неже­ли Филип­па. Филипп толь­ко посме­ял­ся над Алке­ем, отве­тив ему дву­сти­ши­ем:

Тит, ста­рав­ший­ся снис­кать доб­рую сла­ву у гре­ков, был этим в выс­шей сте­пе­ни воз­му­щен. Поэто­му в даль­ней­шем он дей­ст­во­вал само­сто­я­тель­но, не счи­та­ясь с это­лий­ца­ми. Те были недо­воль­ны, и, когда Тит при­нял посоль­ство македо­нян и начал пере­го­во­ры о мире, это­лий­цы пусти­лись по всем горо­дам Гре­ции, гро­мо­глас­но обви­няя Тита в том, что он про­да­ет Филип­пу мир, тогда как в его силах выкор­че­вать с кор­нем вой­ну и низ­верг­нуть дер­жа­ву, впер­вые пора­бо­тив­шую эллин­ский мир. Речи это­лий­цев сму­ща­ли союз­ни­ков рим­ско­го наро­да, но Филипп сам уни­что­жил все подо­зре­ния, отдав себя и свое государ­ство во власть Тита и рим­лян. Вот на каких усло­ви­ях Тит заклю­чил мир: он вер­нул Филип­пу Македон­ское цар­ство, но при­ка­зал ему не вме­ши­вать­ся в дела Гре­ции, нало­жил на него кон­три­бу­цию в тыся­чу талан­тов, отнял флот, оста­вив лишь десять кораб­лей, взял залож­ни­ком одно­го из двух его сыно­вей, Демет­рия, и отпра­вил его в Рим. Тит не толь­ко наи­луч­шим обра­зом исполь­зо­вал сло­жив­ши­е­ся обсто­я­тель­ства, но и пред­видел буду­щее: дело в том, что афри­ка­нец Ган­ни­бал, злей­ший враг рим­лян, нахо­див­ший­ся в изгна­нии, был в ту пору при дво­ре царя Антио­ха и побуж­дал его дей­ст­во­вать, пока сча­стье бла­го­при­ят­ст­ву­ет его начи­на­ни­ям. Антиох, за свои вели­кие дела про­зван­ный Вели­ким, и сам думал о все­мир­ном гос­под­стве и с осо­бен­ной враж­дою взи­рал на рим­лян. И если бы Тит не при­нял все­го это­го в сооб­ра­же­ние и не выка­зал бла­го­ра­зу­мия, пой­дя на заклю­че­ние мира, к про­дол­жаю­щей­ся войне с Филип­пом при­ба­ви­лась бы вой­на с Антиохом в Гре­ции, эти в то вре­мя силь­ней­шие и могу­ще­ст­вен­ней­шие цари объ­еди­ни­лись бы для борь­бы про­тив Рима и рим­ля­нам сно­ва при­шлось бы пере­жить испы­та­ния и опас­но­сти не мень­шие, чем в войне с Ган­ни­ба­лом. Тит вовре­мя уста­но­вил мир, разде­лив­ший две вой­ны, и покон­чил с преды­ду­щей, преж­де чем нача­лась сле­дую­щая, тем самым лишив Филип­па его послед­ней надеж­ды, Антио­ха — пер­вой и глав­ной.

10. Отря­жен­ное сена­том посоль­ство из деся­ти чело­век пред­ло­жи­ло Титу дать неза­ви­си­мость всей Гре­ции, но оста­вить вой­ска в Корин­фе, Хал­киде и Демет­ри­а­де⁷, чтобы обез­опа­сить себя от Антио­ха