Сравнительные жизнеописания

Марцелл

1. Марк Клав­дий, пяти­крат­ный кон­сул Рима¹, был, как сооб­ща­ют, сыном Мар­ка и пер­вый носил фамиль­ное имя «Мар­целл», что, по сло­вам Посидо­ния, озна­ча­ет «Аре­ев», или «воин­ст­вен­ный»². И вер­но, он был опы­тен в делах вой­ны, кре­пок телом, тяжел на руку и от при­ро­ды воин­ст­вен, но свою неукро­ти­мую гор­ды­ню обна­ру­жи­вал лишь в сра­же­ни­ях, а в осталь­ное вре­мя отли­чал­ся сдер­жан­но­стью и чело­ве­ко­лю­би­ем; гре­че­ское обра­зо­ва­ние и нау­ки он любил настоль­ко, что людей, в них пре­успев­ших, осы­пал поче­стя­ми и похва­ла­ми, но сам, посто­ян­но заня­тый дела­ми, не достиг той сте­пе­ни уче­но­сти, к кото­рой стре­мил­ся. Если, как гово­рит Гомер³, быва­ли мужи, кото­рым

то к их чис­лу при­над­ле­жат и тогдаш­ние вожди рим­лян: в моло­до­сти они вое­ва­ли с кар­фа­ге­ня­на­ми из-за Сици­лии, зре­лы­ми мужа­ми — с гал­ла­ми, защи­щая самое Ита­лию, а уже в ста­ро­сти сно­ва бились с кар­фа­ге­ня­на­ми и Ган­ни­ба­лом, ибо ста­рость не озна­ча­ла для них, как для про­стых граж­дан, отды­ха от воен­ной служ­бы, но в силу их бла­го­род­ства, опы­та и отва­ги рим­ляне неиз­мен­но пору­ча­ли им вер­хов­ное коман­до­ва­ние и дру­гие высо­кие долж­но­сти в вой­ске.

2. Мар­целл был иску­шен во всех видах боя, но в поедин­ках пре­вос­хо­дил само­го себя; не было слу­чая, чтобы он не при­нял вызо­ва, ни чтобы вызвав­ший его вышел из схват­ки живым. В Сици­лии он спас от гибе­ли сво­его бра­та⁴ Ота­ци­лия, при­крыв его щитом и пере­бив напа­дав­ших. За эти подви­ги он еще моло­дым чело­ве­ком часто полу­чал от пол­ко­вод­цев вен­ки и почет­ные дары, и когда имя его ста­ло широ­ко извест­но, народ избрал его эди­лом выс­ше­го раз­ряда⁵, а жре­цы — авгу­ром. Испол­ня­ю­ще­му эту жре­че­скую долж­ность закон пору­ча­ет наблюде­ние и над­зор за гада­ни­я­ми по пти­цам. Будучи эди­лом, он ока­зал­ся вынуж­ден, вопре­ки сво­е­му жела­нию, начать судеб­ное пре­сле­до­ва­ние. Дело в том, что у него был сын, тоже носив­ший имя Мар­целл, маль­чик пора­зи­тель­ной кра­соты, сла­вив­ший­ся в Риме и сво­ей наруж­но­стью и, не в мень­шей мере, скром­но­стью и хоро­шим вос­пи­та­ни­ем. Он при­гля­нул­ся Капи­то­ли­ну, това­ри­щу Мар­цел­ла по долж­но­сти, чело­ве­ку рас­пут­но­му и наг­ло­му, и тот сде­лал ему гряз­ное пред­ло­же­ние. Маль­чик сна­ча­ла сам отве­тил отка­зом, а когда Капи­то­лин повто­рил свое пред­ло­же­ние, открыл все отцу, и Мар­целл в него­до­ва­нии обра­тил­ся с жало­бой в сенат. Пере­про­бо­вав мно­же­ство вся­че­ских увер­ток и отпи­сок, Капи­то­лин апел­ли­ро­вал к народ­ным три­бу­нам, но те не при­ня­ли его апел­ля­цию, и тогда он при­бег­нул к отри­ца­нию обви­не­ния в целом. А так как раз­го­вор его с млад­шим Мар­цел­лом про­ис­хо­дил без свиде­те­лей, сенат решил вызвать само­го маль­чи­ка. Видя его сму­ще­ние, сле­зы и сме­шан­ный с непод­дель­ным гне­вом стыд, сена­то­ры, не тре­буя ника­ких иных дока­за­тельств, при­зна­ли Капи­то­ли­на винов­ным и при­суди­ли его к денеж­но­му штра­фу; на эти день­ги Мар­целл зака­зал сереб­ря­ные сосуды для воз­ли­я­ний и посвя­тил их богам.

3. Едва успе­ла закон­чить­ся — на два­дцать вто­ром году — пер­вая вой­на с Кар­фа­ге­ном, как у Рима сно­ва нача­лись столк­но­ве­ния с гал­ла­ми. В Ита­лии у под­но­жия Альп оби­та­ло кельт­ское пле­мя инсуб­ров; могу­ще­ст­вен­ные и сами по себе, инсуб­ры ста­ли соби­рать вой­ско, а сверх того при­гла­си­ли гал­лов-наем­ни­ков, назы­вае­мых геза­та­ми⁶. Каза­лось чудом и необык­но­вен­ной уда­чей, что Кельт­ская вой­на не раз­ра­зи­лась одно­вре­мен­но с Пуни­че­ской, но что гал­лы, слов­но дожи­да­ясь сво­ей оче­реди, чест­но и спра­вед­ли­во соблюда­ли усло­вия мира и лишь по окон­ча­нии бое­вых дей­ст­вий бро­си­ли вызов отды­хаю­щим от трудов победи­те­лям. Тем не менее вой­на очень тре­во­жи­ла рим­лян — и пото­му, что вести ее при­хо­ди­лось с соседя­ми, на соб­ст­вен­ных гра­ни­цах, и по при­чине ста­рин­ной сла­вы гал­лов, кото­рых рим­ляне, по-види­мо­му, стра­ши­лись боль­ше вся­ко­го дру­го­го про­тив­ни­ка: ведь когда-то даже их город ока­зал­ся в руках гал­лов, после чего был при­нят закон, осво­бож­даю­щий жре­цов от служ­бы в вой­ске во всех слу­ча­ях, кро­ме одно­го — новой вой­ны с гал­ла­ми. О тре­во­ге, охва­тив­шей город, свиде­тель­ст­во­ва­ли и самые при­готов­ле­ния (гово­рят, что ни до того, ни впо­след­ст­вии рим­ляне не соби­ра­ли так мно­го тысяч бой­цов), и невидан­ные преж­де жерт­во­при­но­ше­ния. Обыч­но избе­гаю­щие все­го вар­вар­ско­го и чуже­стран­но­го и в сво­их суж­де­ни­ях о богах сле­дую­щие, насколь­ко это воз­мож­но, гре­че­ской уме­рен­но­сти, рим­ляне тут, когда вспых­ну­ла эта вой­на, вынуж­де­ны были поко­рить­ся неким про­ри­ца­ни­ям в Сивил­ли­ных кни­гах и на Бычьем рын­ке зары­ли живьем в зем­лю дво­их гре­ков — муж­чи­ну и жен­щи­ну — и дво­их гал­лов — тоже муж­чи­ну и жен­щи­ну; по этой при­чине и до сих пор совер­ша­ют­ся в нояб­ре тай­ные свя­щен­но­дей­ст­вия, видеть кото­рые гре­кам и гал­лам вос­пре­ще­но.

4. Пер­вые столк­но­ве­ния, при­но­сив­шие рим­ля­нам то серь­ез­ные успе­хи, то не менее серь­ез­ные неуда­чи, решаю­ще­го зна­че­ния, одна­ко, не име­ли. Когда же кон­су­лы Фла­ми­ний и Фурий⁷ с боль­шим вой­ском дви­ну­лись на инсуб­ров, река, кото­рая бежит через зем­лю пице­нов, как сооб­ща­ли оче­вид­цы, потек­ла кро­вью, пошел слух, что в окрест­но­стях горо­да Ари­ми­на в небе пока­за­лись три луны, а жре­цы, наблюдав­шие во вре­мя кон­суль­ских выбо­ров за поле­том птиц, реши­тель­но утвер­жда­ли, что пуб­лич­ное про­воз­гла­ше­ние новых кон­су­лов было непра­виль­ным и сопро­вож­да­лось зло­ве­щи­ми пред­зна­ме­но­ва­ни­я­ми. Поэто­му сенат немед­лен­но отпра­вил в лагерь пись­мо, при­зы­ваю­щее кон­су­лов как мож­но ско­рее вер­нуть­ся и сло­жить с себя власть, не пред­при­ни­мая в каче­стве долж­ност­ных лиц ника­ких дей­ст­вий про­тив непри­я­те­ля. Полу­чив это пись­мо, Фла­ми­ний рас­пе­ча­тал его лишь после того, как, всту­пив в сра­же­ние, раз­бил вар­ва­ров и совер­шил набег на их стра­ну. Когда он с бога­той добы­чей воз­вра­тил­ся в Рим, народ не вышел ему навстре­чу и за то, что кон­сул не сра­зу отклик­нул­ся на зов и не под­чи­нил­ся посла­нию сена­та, но обна­ру­жил оскор­би­тель­ное высо­ко­ме­рие, едва не отка­зал ему в три­ум­фе, а тот­час после три­ум­фа лишил его вла­сти, при­нудив вме­сте с кол­ле­гою клят­вен­но отречь­ся от долж­но­сти.

Вот до какой сте­пе­ни пре­до­став­ля­ли рим­ляне вся­кое дело на усмот­ре­ние богов и даже при самых боль­ших уда­чах не допус­ка­ли ни малей­ше­го пре­не­бре­же­ния к про­ри­ца­ни­ям и дру­гим обы­ча­ям, счи­тая более полез­ным и важ­ным для государ­ства, чтобы их пол­ко­вод­цы чти­ли рели­гию, неже­ли побеж­да­ли вра­га. 5. Так Тибе­рий Сем­п­ро­ний, кото­ро­го горя­чо люби­ли в Риме за храб­рость и без­уко­риз­нен­ную чест­ность, будучи кон­су­лом, назвал сво­и­ми пре­ем­ни­ка­ми Сци­пи­о­на Нази­ку и Гая Мар­ция, и те, при­няв коман­до­ва­ние вой­ска­ми, уже при­бы­ли в свои про­вин­ции, как вдруг Тибе­рий, про­смат­ри­вая свя­щен­ные кни­ги, слу­чай­но открыл ста­рин­ный обы­чай, преж­де ему не зна­ко­мый. Обы­чай этот состо­ял в сле­дую­щем. Если долж­ност­ное лицо наблюда­ет за поле­том птиц в спе­ци­аль­но для это­го наня­том за пре­де­ла­ми горо­да доме или шат­ре и, не полу­чив надеж­ных зна­ме­ний^[1], вынуж­де­но по какой-либо при­чине вер­нуть­ся в город, над­ле­жит отка­зать­ся от наня­то­го преж­де поме­ще­ния, выбрать дру­гое и про­из­ве­сти наблюде­ния еще раз, с само­го нача­ла. Тибе­рий, как вид­но, об этом не знал и объ­явил упо­мя­ну­тых выше Сци­пи­о­на и Мар­ция кон­су­ла­ми, два­жды вос­поль­зо­вав­шись одним и тем же шатром. Поз­же, обна­ру­жив свою ошиб­ку, он доло­жил обо всем сена­ту, кото­рый не пре­не­брег столь, каза­лось бы, незна­чи­тель­ным упу­ще­ни­ем и напи­сал новым кон­су­лам, а те, оста­вив свои про­вин­ции, быст­ро вер­ну­лись в Рим и сло­жи­ли с себя власть. Но это слу­чи­лось позд­нее, а почти в то же вре­мя, о кото­ром рас­ска­зы­ва­ет­ся здесь, двое жре­цов из чис­ла самых извест­ных лиши­лись жре­че­ско­го сана: Кор­не­лий Цетег — за то, что, пере­да­вая внут­рен­но­сти жерт­вен­но­го живот­но­го, нару­шил долж­ную оче­ред­ность, Квинт Суль­пи­ций — за то, что у него во вре­мя жерт­во­при­но­ше­ния упа­ла с голо­вы шап­ка, кото­рую носят так назы­вае­мые фла­ми­ны. А когда дик­та­тор Мину­ций назна­чил началь­ни­ком кон­ни­цы Гая Фла­ми­ния и вслед за этим раздал­ся писк мыши, кото­рую назы­ва­ют «сори­ка» [so­rex]⁸, рим­ляне отверг­ли и само­го дик­та­то­ра и его началь­ни­ка кон­ни­цы и выбра­ли на их место дру­гих. Но, соблюдая стро­жай­шую точ­ность в таких мело­чах, они оста­ют­ся совер­шен­но сво­бод­ны от пред­рас­суд­ков, ибо ниче­го не меня­ют в сво­их ста­рин­ных обы­ча­ях и нико­гда их не пре­сту­па­ют.

6. Итак, Фла­ми­ний и его кол­ле­га клят­вен­но отка­зы­ва­ют­ся от долж­но­сти, после чего интеррек­сы⁹ объ­яв­ля­ют кон­су­лом Мар­цел­ла; всту­пив в долж­ность, он изби­ра­ет себе в кол­ле­ги Гнея Кор­не­лия. Есть сведе­ния, что гал­лы неод­но­крат­но пред­ла­га­ли рим­ля­нам заклю­чить дого­вор и что мира желал сенат, а Мар­целл убеж­дал народ про­дол­жать вой­ну. Тем не менее мир был заклю­чен, и тут, по-види­мо­му, воен­ные дей­ст­вия воз­об­но­ви­ли геза­ты, кото­рые пере­ва­ли­ли через Аль­пы, при­со­еди­ни­лись к гораздо более мно­го­чис­лен­ным инсуб­рам (геза­тов было все­го трид­цать тысяч) и, под­стрек­нув их к мяте­жу, уве­рен­ные в успе­хе, немед­лен­но дви­ну­лись на город Ацер­ры, рас­по­ло­жен­ный за рекою Пад, а царь геза­тов Бри­то­март с деся­тью тыся­ча­ми сво­их вои­нов при­нял­ся опу­сто­шать зем­ли, лежа­щие вдоль Пада.

Узнав о дей­ст­ви­ях Бри­то­мар­та, Мар­целл оста­вил при Ацеррах сво­его кол­ле­гу со всею тяже­лой пехотой и третьей частью кон­ни­цы, а сам с осталь­ны­ми всад­ни­ка­ми и при­мер­но шестью­ста­ми лег­ко воору­жен­ных пехо­тин­цев бро­сил­ся по следам деся­ти тысяч геза­тов, не оста­нав­ли­ва­ясь ни днем, ни ночью, пока не настиг их под­ле Кла­сти­дия, галль­ско­го посе­ле­ния, неза­дол­го перед тем поко­рив­ше­го­ся рим­ля­нам. Ему не при­шлось дать сво­им людям хоть немно­го пере­дох­нуть: про­тив­ник вско­ре заме­тил его появ­ле­ние, но отнес­ся к это­му с пол­ным пре­не­бре­же­ни­ем, пото­му что пехо­тин­цев у Мар­цел­ла было очень мало, а кон­ни­цу вар­ва­ры вовсе в рас­чет не при­ни­ма­ли. Ведь они и вооб­ще были отлич­ны­ми всад­ни­ка­ми и более все­го пола­га­лись на свое искус­ство в кон­ном сра­же­нии, а тут еще вдо­ба­вок намно­го пре­вос­хо­ди­ли рим­лян чис­лом. И вот, не мед­ля ни мгно­ве­ния, они со страш­ны­ми угро­за­ми стре­ми­тель­но рину­лись на непри­я­те­ля, слов­но решив­шись истре­бить всех до одно­го; впе­ре­ди ска­кал сам царь. Опа­са­ясь, как бы геза­ты не обо­шли и не окру­жи­ли его малень­кий отряд, Мар­целл при­ка­зал илам¹⁰ всад­ни­ков разо­мкнуть­ся и вытя­ги­вал свой фланг до тех пор, пока бое­вая линия рим­лян, поте­ряв в глу­бине, дли­ною почти что срав­ня­лась с вра­же­ской. Он был уже готов бро­сить­ся впе­ред, как вдруг его конь, встре­во­жен­ный неисто­вы­ми кри­ка­ми вра­гов, кру­то повер­нул и понес его назад. Испу­гав­шись, как бы это не вну­ши­ло рим­ля­нам суе­вер­но­го стра­ха и не вызва­ло смя­те­ния, Мар­целл быст­ро рва­нул пово­дья и, сно­ва обра­тив лошадь к непри­я­те­лю, стал молить­ся Солн­цу, слов­но круг этот он опи­сал не слу­чай­но, а умыш­лен­но. (Дело в том, что у рим­лян при­ня­то, воз­но­ся молит­ву богам, пово­ра­чи­вать­ся на месте). А поз­же, когда бой уже начал­ся, он дал обет Юпи­те­ру-Фере­трию при­не­сти ему в дар самый кра­си­вый из вра­же­ских доспе­хов.

7. В это вре­мя царь гал­лов заме­тил его и, по зна­кам досто­ин­ства узнав в нем пол­ко­во­д­ца, выехал дале­ко впе­ред, ему навстре­чу, гром­ким голо­сом вызы­вая на бой; то был чело­век огром­но­го роста, выше любо­го из сво­их людей, и сре­ди про­чих выде­лял­ся горев­ши­ми как жар доспе­ха­ми, отде­лан­ны­ми золо­том, сереб­ром и все­воз­мож­ны­ми укра­ше­ни­я­ми. Оки­нув взглядом вра­же­ский строй, Мар­целл решил, что это воору­же­ние — самое кра­си­вое и что имен­но оно было им обе­ща­но в дар богу, а пото­му пустил коня во весь опор и пер­вым же уда­ром копья про­бил пан­цирь Бри­то­мар­та; сила столк­но­ве­ния была тако­ва, что галл рух­нул на зем­лю, и Мар­целл вто­рым или третьим уда­ром сра­зу его при­кон­чил. Затем, соско­чив с коня и воз­ло­жив обе руки на ору­жие уби­то­го, он ска­зал, обра­ща­ясь к небе­сам: «О Юпи­тер-Фере­трий, взи­раю­щий на слав­ные подви­ги вое­на­чаль­ни­ков и пол­ко­вод­цев в сра­же­ни­ях и бит­вах, при­зы­ваю тебя в свиде­те­ли, что я — тре­тий из рим­ских пред­во­ди­те­лей, соб­ст­вен­ной рукою сра­зив­ший вра­же­ско­го пред­во­ди­те­ля и царя, и что, одолев его, я посвя­щаю тебе первую и самую пре­крас­ную часть добы­чи. А ты и впредь даруй нам, моля­щим­ся тебе, такую же доб­рую уда­чу». После это­го кон­ни­ца нача­ла бой — не толь­ко с вра­же­ски­ми всад­ни­ка­ми, но и с пехо­тин­ца­ми (те и дру­гие сто­я­ли впе­ре­меш­ку) и одер­жа­ла уди­ви­тель­ней­шую, бес­при­мер­ную победу: ни до того, ни после — нико­гда, как гово­рят, не слу­ча­лось, чтобы столь малое чис­ло всад­ни­ков победи­ло столь мно­го­чис­лен­ную кон­ни­цу и пехоту.

Пере­бив бо́льшую часть потер­пев­ших пора­же­ние гал­лов и захва­тив их ору­жие и про­чее иму­ще­ство, Мар­целл вер­нул­ся к сво­е­му това­ри­щу по долж­но­сти, кото­рый очень неудач­но дей­ст­во­вал про­тив кель­тов близ само­го боль­шо­го и густо насе­лен­но­го из галль­ских горо­дов. Город этот назы­вал­ся Медио­лан, тамош­ние кель­ты счи­та­ли его сво­ей сто­ли­цей, а пото­му защи­ща­лись очень храб­ро и, в свою оче­редь, оса­ди­ли лагерь Кор­не­лия. Но когда при­был Мар­целл, геза­ты, узнав о пора­же­нии и гибе­ли сво­его царя, ушли, и Медио­лан был взят, а про­чие горо­да кель­ты сами не ста­ли удер­жи­вать, пол­но­стью сдав­шись на милость рим­лян, кото­рые и даро­ва­ли им мир на усло­ви­ях уме­рен­ных и спра­вед­ли­вых.

8. Сенат назна­чил три­умф одно­му Мар­цел­лу, и лишь немно­гие из три­ум­фаль­ных шест­вий вызы­ва­ли столь­ко вос­хи­ще­ния сво­ей пыш­но­стью, богат­ст­вом, оби­ли­ем добы­чи и могу­чим сло­же­ни­ем плен­ных, одна­ко осо­бен­но радост­ное и совер­шен­но новое зре­ли­ще явил собою сам пол­ко­во­дец, несу­щий в дар богу доспех уби­то­го гал­ла. Сва­лив высо­кий, пря­мой и лег­ко под­даю­щий­ся топо­ру дуб, он обте­сал ниж­нюю часть ство­ла в фор­ме тро­фея, а потом при­вя­зал и под­ве­сил к нему захва­чен­ное в поедин­ке ору­жие, рас­по­ло­жив и при­ла­див все части в долж­ном поряд­ке. Когда шест­вие дви­ну­лось, он, под­няв тро­фей, взо­шел на запря­жен­ную чет­вер­кой колес­ни­цу и сам про­вез через город пре­крас­ней­шее и достой­ней­шее из укра­ше­ний сво­его три­ум­фа. За ним сле­до­ва­ли вои­ны в самом луч­шем воору­же­нии, рас­пе­вая пес­ни и побед­ные гим­ны, сочи­нен­ные ими в честь бога и сво­его пол­ко­во­д­ца. Когда про­цес­сия достиг­ла хра­ма Юпи­те­ра-Фере­трия, Мар­целл вошел в храм и поста­вил обе­щан­ный дар — тре­тий и вплоть до наших дней послед­ний из таких даров. Пер­вым Ромул¹¹ при­нес в храм ору­жие Акро­на, царя Ценин­ско­го, вто­рым был Кор­не­лий Косс, убив­ший этрус­ка Толум­ния, за ним сле­ду­ет Мар­целл, победи­тель галль­ско­го царя Бри­то­мар­та, после Мар­цел­ла же не было нико­го.

Бог, кото­ро­му при­но­сят эти дары, назы­ва­ет­ся Юпи­те­ром-Фере­три­ем; иные про­из­во­дят это имя от гре­че­ско­го сло­ва «фере­тре́уомай» [phe­ret­réuomai, «быть носи­мым в тор­же­стве»] (в ту пору латин­ский язык был еще силь­но сме­шан с гре­че­ским), дру­гие счи­та­ют, что это про­зви­ще Зев­са-гро­мо­верж­ца («пора­жать» — по-латы­ни «фери́ре» [fe­ri­re]). Третьи гово­рят, что имя Фере­трий про­изо­шло от уда­ров, кото­рые нано­сят в бою: ведь и теперь еще, пре­сле­дуя вра­га, рим­ляне то и дело кри­чат друг дру­гу: «Фе́ри!» [fe­ri] — что зна­чит «Бей!». Вооб­ще сня­тые с уби­то­го непри­я­те­ля доспе­хи назы­ва­ют­ся по-латы­ни «спо́лиа», те же, о кото­рых идет речь у нас, име­ют осо­бое назва­ние «опи́миа». Сооб­ща­ют, прав­да, что Нума Пом­пи­лий в сво­их замет­ках упо­ми­нал о трех раз­лич­ных видах «опи­миа» и пред­пи­сы­вал пер­вые из них посвя­щать Юпи­те­ру-Фере­трию, вто­рые — Мар­су, а третьи — Кви­ри­ну, назна­чая в награ­ду за пер­вые три­ста ассов, за вто­рые — две­сти, а за третьи — сто. Но пре­об­ла­даю­щим, обще­при­ня­тым явля­ет­ся мне­ние, что лишь те доспе­хи сле­ду­ет назы­вать «опи­миа», кото­рые захва­че­ны в бою пер­вы­ми и сня­ты с пол­ко­во­д­ца пол­ко­вод­цем, сра­зив­шим сво­его про­тив­ни­ка в поедин­ке. Впро­чем, доста­точ­но об этом.

Рим­ляне так радо­ва­лись победе и счаст­ли­во­му исхо­ду вой­ны, что отпра­ви­ли в Дель­фы бла­годар­ст­вен­ный дар Апол­ло­ну Пифий­ско­му — золо­той кра­тер весом в… [Текст в ори­ги­на­ле испор­чен] фун­тов, щед­ро поде­ли­лись добы­чей с союз­ны­ми горо­да­ми и посла­ли бога­тые подар­ки сира­куз­ско­му царю Гиеро­ну, сво­е­му дру­гу и союз­ни­ку.

9. Когда Ган­ни­бал вторг­ся в Ита­лию, Мар­целл с фло­том отпра­вил­ся к бере­гам Сици­лии. После тяже­лой неуда­чи при Кан­нах, когда десят­ки тысяч рим­лян пали, а немно­гие уцелев­шие от гибе­ли бежа­ли в Кан­у­зий и все ожи­да­ли, что Ган­ни­бал немед­лен­но дви­нет­ся на Рим, посколь­ку глав­ные и луч­шие силы рим­лян уни­что­же­ны, Мар­целл сна­ча­ла отпра­вил пол­то­ры тыся­чи сво­их моря­ков для защи­ты горо­да, а затем, полу­чив поста­нов­ле­ние сена­та, при­был в Кан­у­зий и, при­няв коман­до­ва­ние над собрав­ши­ми­ся там остат­ка­ми вой­ска, вывел их из-за лагер­ных укреп­ле­ний, испол­нен­ный реши­мо­сти не остав­лять стра­ну на про­из­вол непри­я­те­ля.

Мно­гие из опыт­ных рим­ских пол­ко­вод­цев к тому вре­ме­ни погиб­ли в бит­вах; сре­ди остав­ших­ся сла­вою наи­бо­лее надеж­но­го и бла­го­ра­зум­но­го поль­зо­вал­ся Фабий Мак­сим, но его чрез­мер­ную осмот­ри­тель­ность, про­ис­хо­див­шую из стра­ха перед пора­же­ни­ем, рим­ляне осуж­да­ли, при­пи­сы­вая ее робо­сти и непред­при­им­чи­во­сти. Видя в нем пол­ко­во­д­ца, вполне при­год­но­го для того, чтобы обес­пе­чить их без­опас­ность, но не спо­соб­но­го изгнать вра­га, они обра­ти­ли свои взо­ры к Мар­цел­лу и, объ­еди­няя и соче­тая отва­гу и реши­тель­ность вто­ро­го с осто­рож­но­стью и даль­но­вид­но­стью пер­во­го, то выби­ра­ли кон­су­ла­ми обо­их, то, попе­ре­мен­но, одно­го посы­ла­ли к вой­скам кон­су­лом, а дру­го­го — коман­дую­щим в ран­ге кон­су­ла. Посидо­ний рас­ска­зы­ва­ет, что Фабия про­зва­ли «Щитом», а Мар­цел­ла — «Мечом». Сам Ган­ни­бал гово­рил, что Фабия боит­ся, как настав­ни­ка, а Мар­цел­ла, как сопер­ни­ка: один пре­пят­ст­во­вал ему при­чи­нять вред, дру­гой — вредил сам.

10. Преж­де все­го Мар­целл стал истреб­лять вра­же­ских сол­дат, кото­рые покида­ли свой лагерь и рыс­ка­ли по стране (после побед Ган­ни­ба­ла они до край­но­сти рас­пу­сти­лись и обнаг­ле­ли), и тем испод­воль ослаб­лял кар­фа­ге­нян. Затем он при­шел на помощь Неа­по­лю и Ноле, и неа­по­ли­тан­цев, кото­рые и без того хра­ни­ли вер­ность рим­ля­нам, еще более укре­пил в их наме­ре­ни­ях, а в Ноле застал мятеж, пото­му что тамош­ний сенат был не в силах обуздать и ути­хо­ми­рить народ, дер­жав­ший сто­ро­ну Ган­ни­ба­ла. Жил в Ноле некий Бан­дий, чело­век очень знат­ный и храб­рый. Он доб­лест­но сра­жал­ся при Кан­нах и уло­жил мно­же­ство кар­фа­ге­нян, а после бит­вы был най­ден живым сре­ди тру­пов — все тело его было уты­ка­но стре­ла­ми и дро­ти­ка­ми; поди­вив­шись его муже­ству, Ган­ни­бал не толь­ко отпу­стил его без вся­ко­го выку­па, но даже сам ода­рил и сде­лал сво­им гостем и дру­гом. В бла­го­дар­ность за это Бан­дий стал одним из наи­бо­лее горя­чих при­вер­жен­цев Ган­ни­ба­ла и, поль­зу­ясь вли­я­ни­ем в наро­де, скло­нял сограж­дан к отпа­де­нию от Рима. Каз­нить чело­ве­ка столь слав­ной судь­бы, разд