Сравнительные жизнеописания

Агид и Клеомен

[АГИД]

1. Вполне разум­но и осно­ва­тель­но пред­по­ла­га­ют неко­то­рые, буд­то миф о том, как Икси­он соче­тал­ся с обла­ком, при­няв его за Геру, и как от этой свя­зи роди­лись кен­тав­ры, при­ду­ман в поуче­ние често­люб­цам. Ведь и често­люб­цы, лас­кая сла­ву, то есть некое подо­бие или при­зрак доб­ле­сти, нико­гда не сле­ду­ют истине, еди­ной, стро­го соглас­ной с собою, но совер­ша­ют мно­го невер­ных, как бы сто­я­щих меж­ду злом и доб­ром поступ­ков и, одер­жи­мые то одним, то дру­гим стрем­ле­ни­ем, слу­жат зави­сти и про­чим стра­стям. Пас­ту­хи у Софок­ла¹ гово­рят о сво­их ста­дах:

и то же самое испы­ты­ва­ют государ­ст­вен­ные мужи, если, пови­ну­ясь жела­ни­ям тол­пы, по-раб­ски ей угож­да­ют ради зва­ния «вождей наро­да» и «пра­ви­те­лей». Подоб­но тому, как носо­вой началь­ник² то и дело обо­ра­чи­ва­ет­ся на корм­че­го и выпол­ня­ет его при­ка­зы, хотя море перед суд­ном вид­но ему луч­ше, яснее, точ­но так же государ­ст­вен­ные мужи, жаж­ду­щие сла­вы, — слу­ги тол­пы и толь­ко по име­ни ее пра­ви­те­ли.

2. Чело­ве­ку совер­шен­но­му и без­уко­риз­нен­но­му сла­ва не нуж­на вооб­ще, кро­ме лишь той, кото­рая, созда­вая дове­рие, облег­ча­ет ему путь к дей­ст­ви­ям. Надо, прав­да, доба­вить, что моло­до­му, само­лю­би­во­му чело­ве­ку про­сти­тель­но в меру гор­дить­ся сла­вою сво­их доб­рых и доб­лест­ных поступ­ков. Рост­ки пре­крас­ных качеств, всхо­дя­щие в моло­дых душах, спер­ва, как гово­рит Фео­фраст, креп­нут от похвал, а потом под­ни­ма­ют­ся выше уже под воздей­ст­ви­ем бла­го­род­но­го обра­за мыс­лей.

Чрез­мер­ность опас­на во всем, при любых обсто­я­тель­ствах, но чрез­мер­ное често­лю­бие на государ­ст­вен­ном попри­ще про­сто губи­тель­но. Людей, достиг­ших боль­шой вла­сти, оно при­во­дит к умо­ис­ступ­ле­нию и явно­му поме­ша­тель­ству, когда они уже отка­зы­ва­ют­ся достой­ным сла­вы счи­тать пре­крас­ное, а, напро­тив, счи­та­ют пре­крас­ным то, что стя­жа­ло сла­ву. Фоки­он ска­зал одна­жды Анти­па­тру, кото­рый про­сил у него помо­щи в каком-то непри­гляд­ном деле: «Я не могу быть для тебя и дру­гом и льсти­вым угод­ни­ком одно­вре­мен­но!» Так сле­до­ва­ло бы ска­зать и наро­ду: «Один и тот же чело­век не может быть у вас вме­сте и пра­ви­те­лем и при­служ­ни­ком». А ина­че все полу­ча­ет­ся точь-в-точь, как со зме­ею в басне³: хвост взбун­то­вал­ся про­тив голо­вы и потре­бо­вал, чтобы ему не тащить­ся посто­ян­но сза­ди, но чтобы им с голо­вою чере­до­вать­ся, а когда занял место впе­ре­ди, то полз как попа­ло, так что и себя погу­бил злою смер­тью и раз­бил вдре­без­ги голо­ву, кото­рой при­шлось, напе­ре­кор при­ро­де, сле­до­вать за сле­пым и глу­хим вожа­ком. Мы зна­ем, что такая участь выпа­ла мно­гим из тех, кто, пра­вя государ­ст­вом, ни в чем не хотел идти наро­ду напе­ре­кор. Поста­вив­ши себя в зави­си­мость от сле­по несу­щей­ся впе­ред тол­пы, они потом не мог­ли уже ни оста­но­вить­ся сами, ни оста­но­вить сму­ту.

На эти мыс­ли о сла­ве у тол­пы, о том, каким могу­ще­ст­вом обла­да­ет подоб­ная сла­ва, меня наве­ла судь­ба Тибе­рия и Гая Грак­хов: пре­крас­ные от при­ро­ды люди, полу­чив­шие пре­крас­ное вос­пи­та­ние, руко­во­див­ши­е­ся пре­крас­ны­ми пра­ви­ла­ми, они были погуб­ле­ны не столь­ко без­мер­ною жаж­дой сла­вы, сколь­ко стра­хом перед бес­сла­ви­ем, стра­хом, осно­ва­ния кото­ро­го отнюдь не лише­ны были бла­го­род­ства. Снис­кав горя­чую любовь сограж­дан, они сты­ди­лись остать­ся у них в дол­гу и, посто­ян­но стре­мясь полез­ны­ми для наро­да начи­на­ни­я­ми пре­взой­ти полу­чен­ные от него поче­сти, а за это полу­чая все новые дока­за­тель­ства бла­го­дар­но­сти и дове­рия, разо­жгли сво­его рода често­лю­би­вое сорев­но­ва­ние меж­ду собою и наро­дом и неза­мет­но для себя всту­пи­ли в такую область, где и дви­гать­ся даль­ше было ошиб­кой, но и оста­но­вить­ся уже ока­зы­ва­лось позо­ром. Впро­чем, суди об этом сам, когда про­чтешь мой рас­сказ.

Срав­нить же с ними я хочу чету лакон­ских вождей наро­да — царей Агида и Клео­ме­на. Они тоже воз­ве­ли­чи­ва­ли народ, как и те двое, и, пыта­ясь вос­ста­но­вить пре­крас­ный и спра­вед­ли­вый образ прав­ле­ния, уже дав­но утра­чен­ный и пре­дан­ный забве­нию, точ­но так же стя­жа­ли нена­висть силь­ных, не желав­ших рас­ста­вать­ся со сво­и­ми ста­рин­ны­ми пре­иму­ще­ства­ми. Бра­тья­ми лакон­цы не были, но род­ст­вен­ным и брат­ским был путь, кото­рый они себе избра­ли, всту­пив на него вот каким обра­зом.

3. Когда в город лакеде­мо­нян впер­вые вкра­лась страсть к сереб­ру и золоту⁴ и сле­дом за при­об­ре­те­ни­ем богат­ства при­шли коры­сто­лю­бие и ску­пость, а сле­дом за вку­ше­ни­ем пер­вых его пло­дов — рос­кошь, изне­жен­ность и рас­то­чи­тель­ство, Спар­та лиши­лась почти всех сво­их заме­ча­тель­ных качеств и вела жал­кое, недо­стой­ное ее про­шло­го суще­ст­во­ва­ние вплоть до тех вре­мен, когда на пре­стол всту­пи­ли Агид и Лео­нид. Эври­пон­тид Агид, сын Эвда­мида, был шестым царем после Аге­си­лая⁵, кото­рый ходил похо­дом в Азию и по пра­ву счи­тал­ся самым могу­ще­ст­вен­ным сре­ди гре­ков. У Аге­си­лая был сын Архидам, кото­ро­го уби­ли мес­са­пии близ Ман­до­рия в Ита­лии. Стар­ший сын Архида­ма был Агид, млад­ший — Эвда­мид, кото­рый, после гибе­ли Агида в сра­же­нии с Анти­па­тром при Мега­ло­по­ле, насле­до­вал без­дет­но­му бра­ту. Его сыном был Архидам, сыном Архида­ма — еще один Эвда­мид, а сыном Эвда­мида — Агид, чью жизнь мы здесь и опи­сы­ва­ем. Лео­нид, сын Клео­ни­ма, про­ис­хо­дил из дру­го­го цар­ско­го дома, аги­а­дов, и был на пре­сто­ле вось­мым после Пав­са­ния⁶, раз­гро­мив­ше­го в бит­ве при Пла­те­ях Мар­до­ния. У Пав­са­ния был сын Пли­сто­анакт, у Пли­сто­анак­та Пав­са­ний, кото­рый бежал из Лакеде­мо­на в Тегею, и на цар­ство всту­пил его стар­ший сын Аге­си­по­лид, а после смер­ти Аге­си­по­лида (он умер без­дет­ным) — млад­ший сын Пав­са­ния, Клеом­брот. От Клеом­брота роди­лись еще один Аге­си­по­лид и Клео­мен; Аге­си­по­лид цар­ст­во­вал недол­го и детей не имел, а пра­вив­ший после него Клео­мен пере­жил стар­ше­го из сво­их сыно­вей, Акрота­та, и оста­вил млад­ше­го, Клео­ни­ма, кото­рый, одна­ко, царем не стал: пре­стол занял Арей, внук Клео­ме­на и сын Акрота­та. Арей пал в бою при Корин­фе, и власть уна­сле­до­вал его сын Акротат. Потом, раз­би­тый тиран­ном Ари­сто­де­мом в сра­же­нии при Мега­ло­по­ле, погиб и Акротат, оста­вив жену бере­мен­ной. Родил­ся маль­чик, опе­ку над ним взял Лео­нид, сын Клео­ни­ма, а когда ребе­нок, не вой­дя в воз­раст, умер, цар­ство пере­шло к Лео­ниду, пло­хо ладив­ше­му с сограж­да­на­ми. Хотя общий упа­док и испор­чен­ность ска­за­лись на всех без изъ­я­тия спар­тан­цах, в Лео­ниде изме­на оте­че­ским нра­вам была вид­на осо­бен­но ясно, пото­му что он мно­го вре­ме­ни про­вел при дво­рах сатра­пов, слу­жил Селев­ку⁷ и теперь, не зная ни сты­да, ни меры, про­яв­лял ази­ат­скую над­мен­ность и в поль­зо­ва­нии цар­скою вла­стью, при­зван­ной пови­но­вать­ся зако­нам, и в сво­ем отно­ше­нии к делам гре­ков.

4. Что же каса­ет­ся Агида, то бла­го­род­ст­вом и воз­вы­шен­но­стью духа он настоль­ко пре­вос­хо­дил и Лео­нида, и чуть ли не всех царей, пра­вив­ших после Аге­си­лая Вели­ко­го, что, не достиг­нув еще два­дца­ти лет, вос­пи­тан­ный в богат­стве и рос­ко­ши сво­ею мате­рью Аге­си­стра­той и баб­кою Архида­ми­ей, самы­ми состо­я­тель­ны­ми в Лакеде­моне жен­щи­на­ми, сра­зу же объ­явил вой­ну удо­воль­ст­ви­ям, сорвал с себя укра­ше­ния, сооб­щаю­щие, как всем каза­лось, осо­бый блеск и пре­лесть наруж­но­сти чело­ве­ка, реши­тель­но отверг какую бы то ни было рас­то­чи­тель­ность, гор­дил­ся сво­им потре­пан­ным пла­щом, меч­тал о лакон­ских обедах, купа­ни­ях и вооб­ще о спар­тан­ском обра­зе жиз­ни и гово­рил, что ему ни к чему была бы цар­ская власть, если бы не надеж­да воз­ро­дить с ее помо­щью ста­рин­ные зако­ны и обы­чаи.

5. Нача­ло пор­чи и неду­га Лакеде­мон­ско­го государ­ства вос­хо­дит при­мер­но к тем вре­ме­нам, когда спар­тан­цы, низ­верг­нув афин­ское вла­ды­че­ство, навод­ни­ли соб­ст­вен­ный город золо­том и сереб­ром. И одна­ко, пока семьи, сохра­ня­ясь в том чис­ле, какое уста­но­вил Ликург⁸, соблюда­ли такое пра­ви­ло насле­до­ва­ния, что отец пере­да­вал свое вла­де­ние толь­ко сыну, этот порядок и это иму­ще­ст­вен­ное равен­ство каким-то обра­зом избав­ля­ли Спар­ту от вся­ких про­чих бед. Когда же эфо­ром стал некий Эпи­та­дей, чело­век вли­я­тель­ный, но свое­нрав­ный и тяже­лый, он, повздо­рив­ши с сыном, пред­ло­жил новую ретру⁹ — чтобы впредь каж­дый мог пода­рить при жиз­ни или оста­вить по заве­ща­нию свой дом и надел кому угод­но. Эпи­та­дей внес этот зако­но­про­ект толь­ко ради того, чтобы уто­лить соб­ст­вен­ный гнев, а осталь­ные при­ня­ли его из алч­но­сти и, утвер­див, уни­что­жи­ли заме­ча­тель­ное и муд­рое уста­нов­ле­ние. Силь­ные ста­ли нажи­вать­ся безо вся­ко­го удер­жу, оттес­няя пря­мых наслед­ни­ков, и ско­ро богат­ство собра­лось в руках немно­гих, а государ­ст­вом завла­де­ла бед­ность, кото­рая, вме­сте с зави­стью и враж­дою к иму­щим, при­во­дит за собою раз­но­го рода низ­мен­ные заня­тия, не остав­ля­ю­щие досу­га¹⁰ ни для чего достой­но­го и пре­крас­но­го. Спар­ти­а­тов было теперь не более семи­сот, да и сре­ди тех лишь око­ло ста вла­де­ли зем­лею и наслед­ст­вен­ным иму­ще­ст­вом, а все осталь­ные нищею и жал­кою тол­пой сиде­ли в горо­де, вяло и неохот­но под­ни­ма­ясь на защи­ту Лакеде­мо­на от вра­гов, но в посто­ян­ной готов­но­сти вос­поль­зо­вать­ся любым слу­ча­ем для пере­во­рота и изме­не­ния суще­ст­ву­ю­щих поряд­ков.

6. Вот поче­му Агид счи­тал важ­ной и бла­го­род­ной зада­чей вос­ста­но­вить в горо­де равен­ство и попол­нить чис­ло граж­дан. С этой целью он стал испы­ты­вать настро­е­ния спар­тан­цев. Моло­дежь, вопре­ки ожи­да­ни­ям Агида, быст­ро отклик­ну­лась на его сло­ва и с увле­че­ни­ем посвя­ти­ла себя доб­ле­сти, ради сво­бо­ды пере­ме­нив весь свой образ жиз­ни, точ­но одеж­ду. Но пожи­лые люди, кото­рых пор­ча кос­ну­лась гораздо глуб­же, боль­шею частью испы­ты­ва­ли те же чув­ства, что бег­лые рабы, когда их ведут назад к гос­по­ди­ну: они тре­пе­та­ли перед Ликур­гом и бра­ни­ли Агида, скор­бев­ше­го о тогдаш­нем поло­же­нии дел и тос­ко­вав­ше­го по было­му вели­чию Спар­ты.