Сравнительные жизнеописания

Тиберий и Гай Гракхи

[ТИБЕРИЙ ГРАКХ]

1. Закон­чив пер­вое повест­во­ва­ние, обра­тим­ся теперь к не менее тягост­ным бед­ст­ви­ям рим­ской четы, кото­рую будем срав­ни­вать со спар­тан­ской, — к жиз­ни Тибе­рия и Гая. Они были сыно­вья Тибе­рия Грак­ха — цен­зо­ра, два­жды кон­су­ла и два­жды три­ум­фа­то­ра¹, но не эти поче­сти, а нрав­ст­вен­ная высота были глав­ным источ­ни­ком его сла­вы и досто­ин­ства. Имен­но поэто­му он удо­сто­ил­ся чести после смер­ти Сци­пи­о­на, одер­жав­ше­го победу над Ган­ни­ба­лом, стать мужем его доче­ри Кор­не­лии, хотя и не был дру­гом Сци­пи­о­на, а ско­рее его про­тив­ни­ком.

Одна­жды, как сооб­ща­ют, он нашел у себя на посте­ли пару змей, и про­ри­ца­те­ли, пораз­мыс­лив над этим зна­ме­ни­ем, объ­яви­ли, что нель­зя ни уби­вать, ни отпус­кать обе­их сра­зу: если убить сам­ца, умрет Тибе­рий, если сам­ку — Кор­не­лия. Любя жену и счи­тая, вдо­ба­вок, что спра­вед­ли­вее пер­вым уме­реть стар­ше­му (Кор­не­лия была еще моло­да), Тибе­рий сам­ца убил, а сам­ку выпу­стил на волю. Вско­ре после это­го он умер, оста­вив от бра­ка с Кор­не­ли­ей две­на­дцать душ детей. Кор­не­лия при­ня­ла на себя все заботы о доме и обна­ру­жи­ла столь­ко бла­го­род­ства, здра­во­го смыс­ла и люб­ви к детям, что, каза­лось, Тибе­рий сде­лал пре­крас­ный выбор, решив уме­реть вме­сто такой супру­ги, кото­рая отверг­ла сва­тов­ство Пто­ле­мея², желав­ше­го разде­лить с нею цар­ский венец, но оста­лась вдо­вой и, поте­ряв­ши всех детей, кро­ме тро­их, дочь выда­ла замуж за Сци­пи­о­на Млад­ше­го, а двух сыно­вей, Тибе­рия и Гая, чья жизнь опи­са­на нами здесь, рас­ти­ла с таким често­лю­би­вым усер­ди­ем, что они, — бес­спор­но, самые даро­ви­тые сре­ди рим­лян, — сво­и­ми пре­крас­ны­ми каче­ства­ми боль­ше, по-види­мо­му, были обя­за­ны вос­пи­та­нию, чем при­ро­де.

2. Точ­но так же, как ста­туи и кар­ти­ны, изо­бра­жаю­щие Дио­с­ку­ров³, наряду с подо­би­ем пере­да­ют и неко­то­рое несход­ство во внеш­но­сти кулач­но­го бой­ца по срав­не­нию с наезд­ни­ком, так и эти юно­ши, оди­на­ко­во храб­рые, воз­держ­ные, бес­ко­рыст­ные, крас­но­ре­чи­вые, вели­ко­душ­ные, в поступ­ках сво­их и делах прав­ле­ния обна­ру­жи­ли с пол­ной ясно­стью нема­лые раз­ли­чия, о чем мне кажет­ся нелиш­ним ска­зать в самом нача­ле.

Во-пер­вых, выра­же­ние лица, взгляд и жесты у Тибе­рия были мяг­че, сдер­жан­нее, у Гая рез­че и горя­чее, так что, и высту­пая с реча­ми, Тибе­рий скром­но сто­ял на месте, а Гай пер­вым сре­ди рим­лян стал во вре­мя речи рас­ха­жи­вать по ора­тор­ско­му воз­вы­ше­нию и сры­вать с пле­ча тогу⁴, — как афи­ня­нин Кле­он, насколь­ко мож­но судить по сооб­ще­ни­ям писа­те­лей, был вооб­ще пер­вым, кто, высту­пая перед наро­дом, сорвал с себя плащ и хлоп­нул себя по бед­ру. Далее, Гай гово­рил гроз­но, страст­но и зажи­га­тель­но, а речь Тибе­рия радо­ва­ла слух и лег­ко вызы­ва­ла состра­да­ние. Нако­нец, слог у Тибе­рия был чистый и ста­ра­тель­но отде­лан­ный, у Гая — захва­ты­ваю­щий и пыш­ный. Так же раз­ли­ча­лись они и обра­зом жиз­ни в целом: Тибе­рий жил про­сто и скром­но, Гай в срав­не­нии с осталь­ны­ми казал­ся воз­держ­ным и суро­вым, но рядом с бра­том — лег­ко­мыс­лен­ным и рас­то­чи­тель­ным, в чем и упре­кал его Друз, когда он купил сереб­ря­ных дель­фи­нов, запла­тив по тыся­че две­сти драхм за каж­дый фунт веса.

Несход­ству в речах отве­ча­ло и несход­ство нра­ва: один был снис­хо­ди­те­лен и мягок, дру­гой колюч и вспыль­чив настоль­ко, что неред­ко во вре­мя речи терял над собою власть и, весь отдав­шись гне­ву, начи­нал кри­чать, сыпать бра­нью, так что, в кон­це кон­цов, сби­вал­ся и умол­кал. Чтобы изба­вить­ся от этой напа­сти, он при­бег к услу­гам смыш­ле­но­го раба Лици­ния. Взяв в руки инстру­мент, кото­рый употреб­ля­ют учи­те­ля пения⁵, Лици­ний, вся­кий раз когда Гай высту­пал, ста­но­вил­ся поза­ди и, заме­чая, что он повы­сил голос и уже готов вспых­нуть, брал тихий и неж­ный звук; откли­ка­ясь на него, Гай тут же убав­лял силу и чув­ства и голо­са, при­хо­дил в себя и успо­ка­и­вал­ся.

3. Тако­вы были раз­ли­чия меж­ду бра­тья­ми, что же каса­ет­ся отва­ги перед лицом непри­я­те­ля, спра­вед­ли­во­сти к под­чи­нен­ным, рев­но­сти к служ­бе, уме­рен­но­сти в наслаж­де­ни­ях… [Текст в ори­ги­на­ле испор­чен.] они не рас­хо­ди­лись нисколь­ко. Тибе­рий был стар­ше девя­тью года­ми, поэто­му они высту­пи­ли порознь на государ­ст­вен­ном попри­ще, что нанес­ло огром­ный ущерб их делу, ибо в раз­ное вре­мя достиг каж­дый из них сво­ей вер­ши­ны и слить силы воеди­но они не мог­ли. А такая сов­мест­ная сила была бы гро­мад­ной и неодо­ли­мой. Вот поче­му я дол­жен гово­рить о каж­дом в отдель­но­сти, и спер­ва — о стар­шем.

4. Едва вый­дя из дет­ско­го воз­рас­та, Тибе­рий стя­жал извест­ность столь гром­кую, что был удо­сто­ен жре­че­ско­го сана и вклю­чен в чис­ло так назы­вае­мых авгу­ров⁶ — ско­рее за свои без­упреч­ные каче­ства, неже­ли по бла­го­род­ству про­ис­хож­де­ния. Одно из дока­за­тельств это­му дал Аппий Клав­дий, быв­ший кон­сул и цен­зор, вне­сен­ный пер­вым в спи­сок рим­ских сена­то­ров и вели­чи­ем духа намно­го пре­вос­хо­див­ший всех сво­их совре­мен­ни­ков. Одна­жды, за общею тра­пе­зою жре­цов⁷, он дру­же­ски заго­во­рил с Тибе­ри­ем и сам пред­ло­жил ему в жены свою дочь. Тот с радо­стью согла­сил­ся; таким обра­зом обру­че­ние состо­я­лось, и Аппий, при­дя домой, еще с поро­га гром­ко крик­нул жене: «Послу­шай, Анти­стия, я про­сва­тал нашу Клав­дию!» Та в изум­ле­нии отве­ча­ла: «К чему такая поспеш­ность? Уж не Тибе­рия ли Грак­ха ты нашел ей в жени­хи?» Я отлич­но знаю, что неко­то­рые писа­те­ли отно­сят эту исто­рию к отцу Грак­хов и к Сци­пи­о­ну Афри­кан­ско­му, но боль­шин­ство изла­га­ет ее так же, как мы здесь, а Поли­бий пря­мо гово­рит⁸, что после смер­ти Сци­пи­о­на Афри­кан­ско­го его роди­чи из всех жени­хов выбра­ли для Кор­не­лии Тибе­рия, ибо отец не успел ни выдать ее замуж, ни про­сва­тать.

Млад­ший Тибе­рий вое­вал в Афри­ке под началь­ст­вом вто­ро­го Сци­пи­о­на, кото­рый был женат на его сест­ре, и, так как жил с пол­ко­вод­цем в одной палат­ке, ско­ро узнал его нрав, обна­ру­жи­вав­ший мно­гие чер­ты непод­дель­но­го вели­чия и тем побуж­дав­ший дру­гих сорев­но­вать­ся с ним в доб­ле­сти и под­ра­жать его поступ­кам. Ско­ро Тибе­рий пре­взо­шел всех моло­дых храб­ро­стью и уме­ни­ем пови­но­вать­ся. Фан­ний сооб­ща­ет, что во вре­мя при­сту­па Тибе­рий под­нял­ся на сте­ну пер­вым, и добав­ля­ет, что сам он был рядом с Тибе­ри­ем и разде­лил с ним сла­ву это­го подви­га. Нахо­дясь в лаге­ре, Тибе­рий поль­зо­вал­ся горя­чей любо­вью вои­нов, а уехав, оста­вил по себе доб­рую память и сожа­ле­ния.

5. После это­го похо­да он был избран кве­сто­ром, и ему выпал жре­бий вое­вать с нуман­тин­ца­ми под коман­до­ва­ни­ем кон­су­ла Гая Ман­ци­на, чело­ве­ка в общем не пло­хо­го, но меж­ду все­ми рим­ски­ми вое­на­чаль­ни­ка­ми само­го зло­по­луч­но­го. Сре­ди необы­чай­ных несча­стий и на ред­кость тягост­ных обсто­я­тельств осо­бен­но ярко про­си­я­ли и ост­рый ум, и отва­га Тибе­рия, и — что было все­го заме­ча­тель­нее — его глу­бо­кое ува­же­ние к началь­ни­ку, кото­рый под бре­ме­нем обру­шив­ших­ся на него бед­ст­вий уже и сам не знал, пол­ко­во­дец он или нет.

Раз­би­тый в несколь­ких боль­ших сра­же­ни­ях, Ман­цин попы­тал­ся ночью бро­сить лагерь и уйти из-под город­ских стен, но нуман­тин­цы, про­ведав об этом, и лагерь немед­лен­но захва­ти­ли, и бро­си­лись в пого­ню за бег­ле­ца­ми. Истреб­ляя замы­каю­щих, они окру­жи­ли все рим­ское вой­ско и при­ня­лись оттес­нять его к таким местам, откуда выбрать­ся было уже невоз­мож­но, и Ман­цин, отка­зав­шись от надеж­ды про­бить­ся, отпра­вил к непри­я­те­лю послан­ца с прось­бой о пере­ми­рии и пре­кра­ще­нии воен­ных дей­ст­вий. Нуман­тин­цы отве­ти­ли, что не пита­ют дове­рия ни к кому из рим­лян, кро­ме Тибе­рия, и потре­бо­ва­ли, чтобы кон­сул при­слал его. Усло­вие это они выдви­ну­ли не толь­ко из ува­же­ния к моло­до­му чело­ве­ку, о кото­ром мно­го гово­ри­ли в вой­ске, но и хра­ня память об его отце, Тибе­рии, кото­рый, завер­шив вой­ну в Испа­нии и поко­рив­ши мно­же­ство наро­дов, с нуман­тин­ца­ми заклю­чил мир и все­гда ста­рал­ся, чтобы рим­ский народ твер­до и неру­ши­мо его хра­нил. Итак, послом был отправ­лен Тибе­рий и, кое в чем заста­вив вра­га усту­пить, кое в чем усту­пив­ши сам, завер­шил пере­го­во­ры пере­ми­ри­ем и спас от вер­ной смер­ти два­дцать тысяч рим­ских граж­дан, не счи­тая рабов и нестро­е­вых.

6. Все захва­чен­ное в лаге­ре иму­ще­ство нуман­тин­цы раз­гра­би­ли. В их руки попа­ли и таб­лич­ки с запи­ся­ми и рас­че­та­ми Тибе­рия, кото­рые он вел, испол­няя свою долж­ность, и так как для него было чрез­вы­чай­но важ­но вер­нуть эти запи­си, он с тре­мя или четырь­мя про­во­жа­ты­ми сно­ва явил­ся к воротам Нуман­ции, когда вой­ско ушло уже дале­ко впе­ред. Вызвав тех, кто сто­ял во гла­ве горо­да, он про­сил разыс­кать и при­не­сти ему таб­лич­ки, пото­му что ина­че он не смо­жет отчи­тать­ся в сво­ем управ­ле­нии и даст сво­им вра­гам в Риме повод его окле­ве­тать. Нуман­тин­цы были рады слу­чаю ока­зать ему услу­гу и при­гла­ша­ли его вой­ти в город; меж тем как он мед­лил в разду­мии, они подо­шли бли­же, взя