Саллюстий в контексте античной историографии

с.1038 Еще Вел­лей Патер­кул (II. 36. 2) назы­вал Сал­лю­стия aemu­lus Thu­cy­di­dis, став пер­вым, кто обо­зна­чил ука­зан­ную в загла­вии обзо­ра про­бле­му. Она дав­но уже явля­ет­ся пред­ме­том иссле­до­ва­ния анти­ко­ве­дов, кото­рые, есте­ствен­но, ана­ли­зи­ру­ют ее в куда более широ­ком кон­тек­сте. Обра­тим­ся к пуб­ли­ка­ци­ям послед­них лет.

Одну из глав в сво­ей моно­гра­фии «Геро­иза­ция вар­ва­ров: речи вра­гов в рим­ской исто­рио­гра­фии» Эрик Адлер посвя­тил ана­ли­зу пись­ма, состав­лен­но­го от лица пон­тий­ско­го царя Мит­ри­да­та VI Евпа­то­ра и адре­со­ван­но­го царю Пар­фии Фра­ату III Тео­су с целью добить­ся при­со­еди­не­ния послед­не­го к анти­рим­ско­му сою­зу Пон­та и Арме­нии (Sall. Hist. IV. 69)¹. Лейт­мо­ти­вом пись­ма Мит­ри­да­та явля­ет­ся раз­вер­ну­тая кри­ти­ка рим­ско­го «импе­ри­а­лиз­ма» — поли­ти­ки терри­то­ри­аль­ной экс­пан­сии рим­лян, яко­бы обу­слов­лен­ной cu­pi­do pro­fun­da im­pe­ri et di­vi­tia­rum («глу­бо­ко уко­ре­нив­шим­ся в них с.1039 жела­ни­ем вла­ды­че­ства и богатств» — IV. 69. 5; здесь и далее пер. В. О. Горен­штей­на)². Адлер пола­га­ет, что пись­мо в осно­ве сво­ей было напи­са­но Сал­лю­сти­ем, воз­мож­но, с мини­маль­ны­ми вкрап­ле­ни­я­ми фраг­мен­тов тек­ста под­лин­но­го цар­ско­го пись­ма (если тако­вое име­лось в его рас­по­ря­же­нии) и эле­мен­тов аутен­тич­ной пон­тий­ской про­па­ган­ды (с. 17)³. По мне­нию Адле­ра, в про­цес­се созда­ния сво­ей «анти­рим­ской диа­т­ри­бы» Сал­лю­стий, рекон­стру­и­руя аргу­мен­та­цию Мит­ри­да­та, ори­ен­ти­ро­вал­ся на соот­вет­ст­ву­ю­щие моде­ли в гре­ко-рим­ской исто­рио­гра­фи­че­ской тра­ди­ции (с. 19), в чис­ле кото­рых — при­веден­ные в «Исто­рии» Фукидида речи послов кер­ки­рян и корин­фян в афин­ском народ­ном собра­нии (Thuc. I. 32—43).

В нача­ле пись­ма Мит­ри­да­та⁴ при­во­дят­ся при­ме­ры веро­лом­ства и агрес­сив­но­сти рим­лян по отно­ше­нию к элли­ни­сти­че­ским царям в 200—74 гг.⁵ Тем самым Мит­ри­дат стре­мит­ся убедить сво­его адре­са­та, Фра­ата III, в неиз­беж­но­сти вой­ны меж­ду Римом и Пар­фи­ей в буду­щем (Sall. Hist. IV. 69. 6—9). Про­ана­ли­зи­ро­вав аргу­мен­та­цию Мит­ри­да­та, рас­счи­тан­ную, по мне­нию Адле­ра, ско­рее на рим­скую ауди­то­рию, неже­ли на царя Фра­ата, иссле­до­ва­тель при­шел к ряду инте­рес­ных выво­дов. Во-пер­вых, сте­пень досто­вер­но­сти Мит­ри­да­то­вых инси­ну­а­ций неуклон­но сни­жа­ет­ся от при­ме­ра к при­ме­ру⁶ (речь идет о про­яв­ле­ни­ях ковар­ства, веро­лом­ства и агрес­сив­но­сти рим­лян по отно­ше­нию к Филип­пу V, Антио­ху III, Пер­сею, Эвме­ну II и Нико­меду IV). Веро­ят­но, не слиш­ком эруди­ро­ван­но­му рим­ско­му чита­те­лю было бы затруд­ни­тель­но заме­тить при­сут­ст­ву­ю­щие в тек­сте натяж­ки и пре­уве­ли­че­ния; вме­сте с тем озна­чен­ные exempla нель­зя счи­тать абсо­лют­ной фаль­си­фи­ка­ци­ей (с. 20—23). Аргу­мен­та­ция Мит­ри­да­та ста­но­вит­ся более убеди­тель­ной, когда он гово­рит о соб­ст­вен­ном нега­тив­ном опы­те воен­ных и дипло­ма­ти­че­ских кон­так­тов с рим­ля­на­ми в 88—69 гг. (Sall. Hist. IV. 69. 10—15; Ad­ler, 2011, 23). По мне­нию Адле­ра, из этой аргу­мен­та­ции с неиз­беж­но­стью сле­ду­ет вывод: алч­ные до чужих земель и богатств рим­ляне живут в мире с соседя­ми толь­ко тогда, когда у них самих дома начи­на­ют­ся рас­при (с. 25—26).

Э. Адлер отме­ча­ет сле­дую­щий прин­ци­пи­аль­ный момент: в сво­их про­из­веде­ни­ях Сал­лю­стий под­вер­га­ет рез­кой кри­ти­ке лишь совре­мен­ный ему рим­ский «импе­ри­а­лизм» со все­ми его издерж­ка­ми, тогда как слав­ные дея­ния вели­ких пред­ков (maio­res) оста­ют­ся для него иде­а­лом (Sall. Cat. 9. 1—5; 12. 3—5; 53. 4). В этом смыс­ле едва ли 1-я и 2-я Пуни­че­ские вой­ны мог­ли слу­жить в гла­зах Сал­лю­стия при­ме­ра­ми «агрес­сив­но­го экс­пан­си­о­низ­ма» (с. 30). Какую же цель пре­сле­до­вал Сал­лю­стий, созда­вая пись­мо Мит­ри­да­та? Осудить агрес­сию Рима в отно­ше­нии Пар­фии или заклей­мить корруп­цию долж­ност­ных лиц в самом Риме? По мне­нию Адле­ра, отча­сти и то, и дру­гое (с. 32). Не под­ле­жит сомне­нию лишь сам факт кри­ти­че­ско­го отно­ше­ния исто­ри­ка к внеш­не­по­ли­ти­че­ско­му кур­су сенат­ской рес­пуб­ли­ки⁷. Важ­но отме­тить сле­дую­щее: если в про­из­веде­ни­ях Сал­лю­стия сами рим­ляне (поло­жи­тель­ные герои вро­де Гая Мем­мия или Като­на Млад­ше­го) отме­ча­ют то, что совре­мен­ная им рим­ская граж­дан­ская общи­на изме­ни­ла «заве­там пред­ков» (mo­res maio­rum) и идет по невер­но­му пути из-за cor­rup­tio mo­rum, то вра­ги Рима — вар­ва­ры — не дела­ют это­го раз­ли­чия меж­ду «слав­ным про­шлым» и «жал­ким насто­я­щим», пори­цая и обли­чая рим­лян и их внеш­нюю поли­ти­ку во вневре­мен­ном аспек­те (с. 34).

Э. Адлер счи­та­ет, что рас­суж­де­ния Мит­ри­да­та об угро­зе Пар­фии со сто­ро­ны Рима (Sall. Hist IV. 69. 19) выглядят вполне обос­но­ван­ны­ми. Разу­ме­ет­ся, Сал­лю­стий не мог не пом­нить о ката­стро­фе при Каррах, о несо­сто­яв­шей­ся воен­ной экс­пе­ди­ции Цеза­ря и о фиа­ско, постиг­шем Анто­ния. Види­мо, он кри­ти­че­ски отно­сил­ся к поли­ти­ке Рима в отно­ше­нии Пар­фии (с. 27, 32)⁸. Кро­ме того, Адлер нахо­дит у писа­те­ля пря­мую связь меж­ду обли­че­ни­ем «упад­ка нра­вов» в Риме⁹ и оче­вид­ны­ми издерж­ка­ми внеш­не­по­ли­ти­че­ско­го кур­са Рес­пуб­ли­ки. В гла­зах Сал­лю­стия про­яв­ле­ни­ем алч­но­сти и стя­жа­тель­ства рим­ской эли­ты во внеш­ней поли­ти­ке явля­ет­ся экс­пан­си­о­низм, с.1040 под­верг­ну­тый в пись­ме Мит­ри­да­та рез­кой кри­ти­ке (с. 31). Таким обра­зом, обли­чая в сво­их сочи­не­ни­ях поро­ки (vi­tia) коррум­пи­ро­ван­ной сенат­ской оли­гар­хии, Сал­лю­стий кри­ти­ко­вал и про­во­див­ший­ся этой оли­гар­хи­ей внеш­не­по­ли­ти­че­ский курс¹⁰. Раз­ни­ца лишь в том, что в «Югур­тин­ской войне» он в боль­шей сте­пе­ни пори­цал без­де­я­тель­ность рим­лян, тогда как в пись­ме Мит­ри­да­та — их агрес­сив­ность (с. 29).

В ста­тье «Кто настро­ен анти­рим­ски? Сал­лю­стий и Пом­пей Трог о Мит­ри­да­те»¹¹ Э. Адлер сопо­ста­вил пись­мо Мит­ри­да­та у Сал­лю­стия (Hist. IV. 69) и речь Мит­ри­да­та у Пом­пея Тро­га (Ius­tin. XXXVIII. 38. 4—7)¹². Иссле­до­ва­тель счи­та­ет, что Мит­ри­дат Сал­лю­стия гораздо кри­тич­нее настро­ен по отно­ше­нию к рим­ско­му «импе­ри­а­лиз­му», неже­ли Мит­ри­дат Пом­пея Тро­га (с. 385—386). Адлер пишет о попыт­ке Сал­лю­стия «рекон­струи­ро­вать веро­ят­ную аргу­мен­та­цию анти­рим­ски настро­ен­но­го восточ­но­го царя» (с. 389). По мне­нию уче­но­го, назна­че­ние этой «сме­си аргу­мен­тов раз­ной сте­пе­ни убеди­тель­но­сти» — осудить поли­ти­ку Рима на Восто­ке (с. 395—396). Оба авто­ра вкла­ды­ва­ют в уста Мит­ри­да­та «анти­рим­скую» аргу­мен­та­цию; Адлер пола­га­ет, что дово­ды «рим­ля­ни­на» Сал­лю­стия выглядят гораздо убеди­тель­нее, неже­ли «гал­ла» Пом­пея Тро­га (с. 396 слл.). Пом­пей Трог сочи­нил речь Мит­ри­да­та, взяв за обра­зец его пись­мо из «Исто­рии» Сал­лю­стия (с. 397—398, 402). В этом убеж­да­ет ряд тек­сту­аль­ных сов­па­де­ний: так, Мит­ри­дат у Пом­пея Тро­га тоже срав­ни­ва­ет Рим с раз­бой­ни­ком (lat­ro), гово­рит о нена­ви­сти рим­лян к царям и их нена­сыт­ной алч­но­сти (Ius­tin. XXXVIII. 4. 2; 6. 7—8). Адлер счи­та­ет, что более или менее начи­тан­но­му рим­ско­му чита­те­лю было нетруд­но обна­ру­жить сла­бые места в аргу­мен­та­ции Мит­ри­да­та у Пом­пея Тро­га; напро­тив, про­ве­рить Сал­лю­стия было гораздо слож­нее (с. 400—402).

В рабо­те Э. Адле­ра содер­жат­ся инте­рес­ные наблюде­ния над тек­стом Сал­лю­стия и Юсти­на. Одна­ко тезис о кри­ти­ке Сал­лю­сти­ем рим­ско­го «импе­ри­а­лиз­ма», весь­ма попу­ляр­ный в исто­рио­гра­фии, вызы­ва­ет силь­ней­шие сомне­ния. Пере­держ­ки и про­сто вымы­сел в пись­ме Мит­ри­да­та — по край­ней мере в гла­зах рим­лян — столь зна­чи­тель­ны, что более или менее зна­ко­мые с исто­ри­ей рим­ские чита­те­ли (а Сал­лю­стий рас­счи­ты­вал явно не на мало­об­ра­зо­ван­ную ауди­то­рию) не мог­ли вос­при­ни­мать всерь­ез обли­че­ния со сто­ро­ны пон­тий­ско­го царя: он утвер­жда­ет, буд­то Эвме­на II рим­ляне «выда­ли Антио­ху в упла­ту за мир»; назы­ва­ет заве­ща­ние Атта­ла III рим­ской под­дел­кой; объ­яв­ля­ет себя «осво­бо­ди­те­лем» Гре­ции, хотя в Афи­нах его сто­рон­ни­ки уста­но­ви­ли тира­нию; сами рим­ляне — «при­шле­цы без роди­ны, без роди­те­лей» (con­ve­nas olim si­ne pat­ria pa­ren­ti­bus), создан­ные на поги­бель сему миру (Hist. IV. 69. 8, 11, 17), etc.¹³ Все это куда боль­ше напо­ми­на­ет паро­дию на анти­рим­скую про­па­ган­ду, твор­цам кото­рой при­пи­сы­ва­ют­ся откро­вен­но неле­пые (осо­бен­но в гла­зах рим­лян) утвер­жде­ния, а пото­му счи­тать, буд­то Сал­лю­стий разде­лял мыс­ли «сво­его» Мит­ри­да­та и тем самым обли­чал рим­скую агрес­сию, вряд ли вер­но.

К про­бле­ме изо­бра­же­ния чуже­зем­цев в про­из­веде­ни­ях Сал­лю­стия и дру­гих антич­ных авто­ров обра­тил­ся в сво­ей дис­сер­та­ции Джеймс Хлап¹⁴. Он ука­зы­ва­ет на то, что у Сал­лю­стия (Iug. 5. 1), Ливия (XXI. 1. 2) и Таци­та (Agr. 30. 2) в свя­зи с темой воен­но-поли­ти­че­ско­го про­ти­во­сто­я­ния рим­лян и вар­ва­ров воз­ни­ка­ет тема пере­мен­чи­во­сти фор­ту­ны. Она «явля­ет­ся цен­траль­ной для пони­ма­ния Сал­лю­сти­ем Югур­тин­ской вой­ны» (с. 66, см. прим. 18). Уче­ный обна­ру­жи­ва­ет явные парал­ле­ли меж­ду обра­за­ми Югур­ты у Сал­лю­стия и Ган­ни­ба­ла у Ливия (с. 71). Оба афри­кан­ских героя, бро­сив­ших вызов рим­ско­му могу­ще­ству (с. 67), наде­ле­ны рядом досто­инств, при­су­щих vir bo­nus и свиде­тель­ст­ву­ю­щих об их неза­у­ряд­но­сти (Sall. Iug. 6. 1; Liv. XXI. 4. 3—7). По выра­же­нию Хла­па, Югур­та и Ган­ни­бал наряду с Клео­патрой состав­ля­ли сво­его рода «афри­кан­ский три­ум­ви­рат», враж­деб­ный Риму (с. 108). Кро­ме того, уче­ный пола­га­ет, что образ Ган­ни­ба­ла как опас­ней­ше­го вра­га Рима во мно­гом «спи­сан» Ливи­ем с создан­но­го Сал­лю­сти­ем обра­за Кати­ли­ны (Cat. 5. 1—8), при­чем пер­вый, по его мне­нию, явля­ет­ся все­го лишь «сла­бым подо­би­ем» Сал­лю­сти­е­ва ори­ги­на­ла (с. 74, см. прим. 35). Нако­нец, Хлап с.1041 под­чер­ки­ва­ет зна­че­ние сопо­став­ле­ния пар «рим­ля­нин — вар­вар» у Сал­лю­стия, Ливия и Таци­та, когда «речи» геро­ев, пря­мые или кос­вен­ные, помо­га­ют понять, кому из них дво­их автор ока­зы­ва­ет пред­по­чте­ние. При­ме­ра­ми тако­го лите­ра­тур­но­го при­е­ма могут слу­жить Сул­ла и Бокх у Сал­лю­стия (Iug. 102 — см. о них ниже), Сци­пи­он и Ган­ни­бал — у Ливия (XXX. 30—31), Агри­ко­ла и Кал­гак — у Таци­та (Agr. 30—34; Chlup 2004, 56—57, 125).

По мне­нию Дж. Хла­па, опи­сы­вая Афри­ку и насе­ляв­шие ее наро­ды, Сал­лю­стий (Iug. 17—19) кон­ста­ти­ро­вал скром­ное вли­я­ние этой части све­та на судь­бы рим­ской дер­жа­вы; «Гер­ма­ния» Таци­та ста­ла при­ме­ром ино­го взгляда на вещи (с. 14, прим. 25). Кро­ме того, если Сал­лю­стий и Ливий, писав­шие о vir­tus Югур­ты и Ган­ни­ба­ла, рас­ска­зы­ва­ли рим­ско­му чита­те­лю о вар­ва­рах (кар­фа­ге­ня­нах и нуми­дий­цах), побеж­ден­ных рим­ля­на­ми и пере­шед­ших под их власть, то Тацит создал в «Гер­ма­нии» образ «бла­го­род­ных дика­рей», наде­лен­ных той же vir­tus гер­ман­цев, кото­рых рим­ляне так и не смог­ли поко­рить, несмот­ря на все их уси­лия (с. 181, прим. 2). Для Таци­та (Germ. 37) гер­ман­цы были самы­ми опас­ны­ми вра­га­ми Рима, победить кото­рых едва ли пред­став­ля­лось воз­мож­ным в обо­зри­мом буду­щем (с. 208—209).

В 2013 г. вышла в свет ста­тья того же авто­ра «Мелос­ский диа­лог у Сал­лю­стия: Сул­ла и Бокх в Bel­lum Iugur­thi­num»¹⁵. В ней Дж. Хлап раз­ви­ва­ет идею о кри­ти­ке Сал­лю­сти­ем рим­ско­го «импе­ри­а­лиз­ма» на при­ме­ре пере­го­во­ров Бок­ха и Сул­лы в Iug. 102, 108—111. Как сле­ду­ет из назва­ния работы, они срав­ни­ва­ют­ся с мелос­ским диа­ло­гом у Фукидида — роль афи­нян игра­ют здесь, разу­ме­ет­ся, рим­ляне в лице Сул­лы. При этом послед­ним дава­лась выше нели­це­при­ят­ная оцен­ка уже от име­ни Югур­ты (Iug. 81. 1) — «исклю­чи­тель­но важ­ный пас­саж, в кото­ром Сал­лю­стий кла­дет нача­ло кри­ти­ке рим­ско­го могу­ще­ства уста­ми нерим­ля­ни­на» (с. 195). Теперь она полу­ча­ет даль­ней­шее раз­ви­тие. Сул­ла без оби­ня­ков пред­ла­га­ет мавре­тан­ско­му царю выбор меж­ду вой­ной и миром, кото­рый мож­но полу­чить лишь через под­чи­не­ние усло­ви­ям рим­лян, Бокх может быть либо ami­cus, либо ser­vus. «Сал­лю­стий пока­зы­ва­ет, как в импер­ском дис­кур­се про­ис­хо­дит оче­вид­ная эво­лю­ция от тре­бо­ва­ний под­ра­зу­ме­вае­мых к [тре­бо­ва­ни­ям] откры­тым» (с. 203). При этом Сул­ла утвер­жда­ет, буд­то рим­ляне при­ме­ня­ют силу неохот­но и что выго­да от друж­бы с ними вели­ка, одна­ко это ложь, ибо они не спас­ли сво­его ami­cus et so­cius Адгер­ба­ла. Сал­лю­стий пишет о ковар­стве Бок­ха (Pu­ni­ca fi­des), что пре­вра­ща­ет мавре­тан­цев в потом­ков кар­фа­ге­нян, но, по мне­нию Хла­па, он дела­ет это для того, чтобы вызвать сомне­ние у чита­те­ля, и когда тот усо­мнит­ся, то при­со­еди­нит­ся к кри­ти­кам рим­ско­го импе­ри­а­лиз­ма. Одна­ко в целом лич­ность Бок­ха, rex и bar­ba­rus, не вызы­ва­ет у Сал­лю­стия сим­па­тий. Мавр вынуж­ден под­чи­нить­ся тре­бо­ва­ни­ям рим­лян, и это укреп­ля­ет их созна­ние соб­ст­вен­ной неодо­ли­мо­сти. «Будучи пер­вым пред­ста­ви­те­лем “зре­лой” латин­ской исто­рио­гра­фии, Сал­лю­стий раз­ра­ботал обра­зец опи­са­ния вза­и­мо­дей­ст­вия рим­лян и нерим­лян, кото­рое, как пока­зы­ва­ют пере­го­во­ры Бок­ха и Сул­лы, пре­вра­ща­ет­ся в раз­го­вор о непо­беди­мо­сти рим­ской мощи. Успех Сал­лю­стия [в этом вопро­се] весь­ма важен, посколь­ку его после­до­ва­те­ли, Ливий и Тацит, писа­ли в идео­ло­ги­че­ских рам­ках, недву­смыс­лен­но задан­ных [рас­ска­зом] об этих пере­го­во­рах» (с. 205).

Ста­тья Дж. Хла­па не лише­на любо­пыт­ных наблюде­ний и выво­дов, одна­ко срав­не­ние с мелос­ским диа­ло­гом пред­став­ля­ет­ся не вполне удач­ным, посколь­ку Мелос был гораздо более сла­бым про­тив­ни­ком для Афин, неже­ли Бокх для рим­лян, да и тре­бо­ва­ния к нему предъ­яв­ля­ют­ся куда более скром­ные, чем к мелос­цам. К тому же такое срав­не­ние под­ра­зу­ме­ва­ет осуж­де­ние Сал­лю­сти­ем дей­ст­вий рим­лян, но куда более вер­ной пред­став­ля­ет­ся упо­мя­ну­тая выше точ­ка зре­ния о том, что в Bel­lum Iugur­thi­num пори­ца­ет­ся инерт­ность рим­лян, а не рим­ский «импе­ри­а­лизм», обли­че­ния же их из уст Югур­ты вос­при­ни­мать как выра­же­ние мыс­лей само­го Сал­лю­стия невоз­мож­но — нуми­дий­ский царь при всех сво­их досто­ин­ствах явля­ет­ся вра­гом Рима, вдвойне опас­ным пото­му, что он спо­соб­ст­ву­ет мораль­но­му раз­ло­же­нию рим­ской вер­хуш­ки. Нако­нец, вряд ли мож­но счи­тать про­сто ложью сло­ва Сул­лы о бла­го­де­я­ни­ях со сто­ро­ны рим­лян толь­ко пото­му, что они не ока­за­ли помо­щи Адгер­ба­лу — ведь Ливий, при­во­дя­щий при­зыв испан­ско­го вождя не помо­гать рим­ля­нам, кото­рые не спас­ли Сагунт (XXI. 19. 9—10), не счи­тал, что рим­ское гос­под­ство не идет на поль­зу поко­рен­ным наро­дам. Сал­лю­стий же об Адгер­ба­ле в дан­ном кон­тек­сте вовсе не упо­ми­на­ет, и вряд ли слу­чай­но, так как гибель послед­не­го — на сове­сти про­даж­ных pau­ci, к тому вре­ме­ни, по мыс­ли писа­те­ля, уже лишив­ших­ся вли­я­ния на ход вой­ны.

Дэни­эл Дж. Кэй­паст в сво­ей кни­ге уде­лил нема­ло вни­ма­ния срав­ни­тель­но­му ана­ли­зу поли­то­ло­ги­че­ских кон­цеп­ций латин­ских авто­ров, в том чис­ле и Сал­лю­стия¹⁶. Его исход­ная точ­ка — соот­но­ше­ние меж­ду сво­бо­дой и рито­ри­кой и их связь с поли­ти­че­ски­ми кон­флик­та­ми. Уче­но­го инте­ре­су­ют труды Сал­лю­стия, Ливия и Таци­та как источ­ни­ки для иссле­до­ва­ния про­ти­во­ре­чий с.1042 в рам­ках этих свя­зей. По мне­нию Кэй­па­с­та, «каж­дый из них по-сво­е­му осмыс­ли­ва­ет место рито­ри­ки в поли­ти­че­ском сооб­ще­стве и ее соот­но­ше­ние со сво­бо­дой и соци­аль­ны­ми и поли­ти­че­ски­ми кон­флик­та­ми» (с. 22).

У Сал­лю­стия, как извест­но, важ­ней­шие изме­не­ния в исто­рии Рима свя­за­ны с дву­мя собы­ти­я­ми. Пер­вое, изгна­ние царей, бла­готвор­но повли­я­ло на ci­vi­tas — в усло­ви­ях сво­бо­ды рим­ляне ста­ли в поис­ках сла­вы про­яв­лять свои луч­шие каче­ства¹⁷, при­но­ся тем самым поль­зу оте­че­ству. Одна­ко после паде­ния Кар­фа­ге­на все изме­ни­лось, ибо в отсут­ст­вие угро­зы со сто­ро­ны внеш­не­го вра­га люди изба­ви­лись от необ­хо­ди­мо­сти сле­до­вать mos maio­rum и пре­да­лись поро­кам. (По иро­нии судь­бы, отме­ча­ет Кэй­паст, ответ­ст­вен­ность за раз­ру­ше­ние Кар­фа­ге­на нес, как счи­та­лось, Катон Стар­ший, так­же ярый враг пор­чи нра­вов, к кото­рой, по мне­нию Сал­лю­стия, и при­ве­ло уни­что­же­ние это­го горо­да.) В таких усло­ви­ях сло­ва начи­на­ют менять смысл, дур­ные наклон­но­сти и дела при­кры­ва­ют бла­го­при­стой­ны­ми сло­ва­ми, и рито­ри­ка ста­но­вит­ся для Сал­лю­стия при­зна­ком раз­ло­же­ния, уси­ли­вая враж­ду меж­ду граж­да­на­ми (с. 29—31, 39).

В этом взгляды Сал­лю­стия силь­но отли­ча­ют­ся от соот­вет­ст­ву­ю­щих воз­зре­ний Цице­ро­на, кото­рый боль­ше упо­вал не на кол­лек­тив­ный страх как сдер­жи­ваю­щий фак­тор, а имен­но в рито­ри­ке видел сред­ство, спо­соб­ное вне­сти мир и порядок в кон­флик­ту­ю­щее обще­ство. И если мир у Сал­лю­стия ока­зы­ва­ет­ся вредо­нос­ным для ci­vi­tas, то Цице­рон счи­та­ет, что имен­но в усло­ви­ях мира про­цве­та­ет крас­но­ре­чие (с. 27—31, 39).

Рас­хож­де­ние меж­ду обо­и­ми авто­ра­ми мы наблюда­ем и в опи­са­нии заго­во­ра Кати­ли­ны, где глав­ны­ми геро­я­ми у Сал­лю­стия ока­зы­ва­ют­ся Цезарь и Катон, а вовсе не Цице­рон, о речах кото­ро­го гово­рит­ся мало, хотя пер­вая Кати­ли­на­рия и оце­ни­ва­ет­ся как бле­стя­щая и полез­ная для государ­ства (Sall. Cat. 31. 7). Еще боль­ше раз­ни­ца меж­ду воз­зре­ни­я­ми обо­их мыс­ли­те­лей про­яв­ля­ет­ся во взглядах на исто­рию. Цице­рон счи­тал ее вот­чи­ной ора­то­ра, хотя и знал о пра­ви­лах (не вполне сов­па­дав­ших с рито­ри­че­ски­ми), по кото­рым нуж­но ее писать. Одна­ко для Сал­лю­стия обра­зец исто­ри­ка — Фукидид, о кото­ром Цице­рон не все­гда отзы­вал­ся с похва­лой (см. Cic. Or. 30), посколь­ку его стиль не соот­вет­ст­во­вал тем целям, кото­рые ста­вил перед исто­ри­ей рим­ский ора­тор (с. 34—36, 142).

Но и с самим Фукидидом Сал­лю­стий не во всем согла­сен. Вслед за ним он, как уже гово­ри­лось, ука­зы­ва­ет на сме­ну смыс­ла слов как след­ст­вие пор­чи нра­вов, одна­ко если у афин­ско­го исто­ри­ка это резуль­тат усло­вий, порож­ден­ных вой­ной, то у его рим­ско­го после­до­ва­те­ля такое про­ис­хо­дит в резуль­та­те пор­чи нра­вов, начав­шей­ся, напро­тив, в усло­ви­ях мира. Опа­се­ния Миципсы в отно­ше­нии Югур­ты (Iug. 6. 3), кото­ро­го он подо­зре­ва­ет в чрез­мер­ном стрем­ле­нии к вла­сти (na­tu­ra… avi­da im­pe­ri) и вооб­ще удо­вле­тво­ре­нии жела­ний (ani­mi cu­pi­di­nem), — эхо фукидидов­ских πλεονε­ξία и φι­λοτι­μία, сдер­жи­вае­мых, как счи­тал Сал­лю­стий, стра­хом. Страх в его гла­зах — свиде­тель­ство «дина­ми­че­ской и сорев­но­ва­тель­ной при­ро­ды поли­ти­че­ско­го сооб­ще­ства Рима. Это было сооб­ще­ство, вопло­щав­шее сопер­ни­че­ство, харак­те­ри­зу­е­мое анта­го­низ­мом меж­ду инди­вида­ми и груп­па­ми, сдер­жи­вае­мое отча­сти кол­лек­тив­ным стра­хом, а отча­сти — граж­дан­ски­ми доб­ро­де­те­ля­ми. Про­бле­му пред­став­лял не анта­го­низм сам по себе; про­бле­ма состо­я­ла в том, чтобы огра­ни­чи­вать анта­го­низм или давать ему кон­струк­тив­ный выход» (с. 31). На заре сво­ей исто­рии рим­ляне боро­лись за сла­ву, а не за власть, награ­дой было и богат­ство, но добы­тое чест­но. Слу­ча­лись и кон­флик­ты меж­ду не одни­ми лишь инди­виду­у­ма­ми, но и целы­ми груп­па­ми, на что ука­зы­ва­ет Мем­мий, гово­ря о сецес­си­ях (Sall. Iug. 31. 17). При этом в гла­зах Цице­ро­на не все народ­ные выступ­ле­ния вред­ны, бла­го­да­ря им были изгна­ны цари, создан три­бу­нат и т. д. (Cic. Or. II. 124). Сдер­жи­вать рас­при или уре­гу­ли­ро­вать их, если они все же воз­ник­ли, дол­жен не страх перед вра­гом, как у Сал­лю­стия, а муд­рый и искус­ный ора­тор, поэто­му в отсут­ст­вие анта­го­низ­ма от ора­то­ров вооб­ще мало поль­зы (с. 44—47, 76).

Любо­пыт­но, что при опи­са­нии ран­не­го Рима Сал­лю­стий сам при­да­ет сло­вам раз­ный смысл, в чем упре­ка­ет дру­гих: auda­cia, в кото­рой он обви­ня­ет Кати­ли­ну, про­яв­ля­ли на войне пред­ки (Cat. 9. 3); мани­пу­ли­ру­ет он мораль­ны­ми тер­ми­на­ми и при срав­не­нии Цеза­ря и Като­на, каж­дый из кото­рых доб­ро­де­те­лен. В сво­их речах они исхо­дят из раз­ных посы­лок: Цезарь апел­ли­ру­ет к пред­став­ле­ни­ям о почет­ном и полез­ном, Катон — о без­опас­ном, речь пер­во­го — эхо цице­ро­нов­ско­го De in­ven­tio­ne, вто­ро­го — Rhe­to­ri­ca ad He­ren­nium, а рав­но и воз­зре­ний само­го Сал­лю­стия. Цезарь (= фукидидов­ский Дио­дот), в чьей речи нашли отра­же­ние исто­ри­че­ские и повест­во­ва­тель­ные наклон­но­сти само­го Сал­лю­стия, сове­ту­ет сена­то­рам не под­да­вать­ся odi­um, ami­ci­tia, ira, mi­se­ri­cor­dia. Отча­сти это явля­ет­ся авто­порт­ре­том писа­те­ля, кото­рый начал писать, когда spe, me­tu, par­ti­bus rei pub­li­cae ani­mus [eius] li­ber с.1043 erat (Cat. 51. 2; 4. 2). Пере­кли­ка­ет­ся с воз­зре­ни­я­ми авто­ра и апел­ля­ция к нра­вам пред­ков, на кото­рых ссы­ла­ет­ся Цезарь. Катон же напи­ра­ет на tu­ta, а не ho­nes­tas, гово­ря в духе фукидидов­ско­го Клео­на, но при­ме­няя так­ти­ку Дио­до­та, для кото­ро­го без­опас­ность так­же выше поче­та. И