Сравнительные жизнеописания

Камилл

1. Сре­ди все­го, что рас­ска­зы­ва­ют о Фурии Камил­ле, наи­бо­лее при­ме­ча­тель­но и необыч­но, на мой взгляд, то, что этот чело­век, мно­го­крат­но коман­до­вав­ший вой­ска­ми и одер­жав­ший важ­ней­шие победы, пять раз изби­рав­ший­ся дик­та­то­ром¹ и четы­рех­крат­ный три­ум­фа­тор, чело­век, назы­вае­мый в кни­гах «вто­рым осно­ва­те­лем Рима», ни разу не был кон­су­лом. При­чи­на это­го — состо­я­ние, в кото­ром нахо­ди­лось тогда государ­ство: враж­дуя с сена­том, народ отка­зал­ся выби­рать кон­су­лов и голо­со­ва­ни­ем назна­чал воен­ных три­бу­нов², и хотя в их руках нахо­ди­лась выс­шая власть и они обла­да­ли все­ми кон­суль­ски­ми пра­ва­ми и пол­но­мо­чи­я­ми, само чис­ло три­бу­нов дела­ло отно­ше­ние тол­пы к этой долж­но­сти более бла­го­же­ла­тель­ным. В самом деле, во гла­ве прав­ле­ния сто­я­ли теперь шесте­ро, а не двое, и это было отрад­но тем, кто тяго­тил­ся оли­гар­хи­ей. На такую-то пору и при­хо­дят­ся рас­цвет сла­вы Камил­ла и его самые заме­ча­тель­ные подви­ги; вот поче­му он не захо­тел идти напе­ре­кор жела­нию наро­да и не домо­гал­ся кон­суль­ско­го досто­ин­ства, хотя собра­ния для выбо­ров кон­су­лов часто созы­ва­лись в этот про­ме­жу­ток вре­ме­ни. Зато, зани­мая иные долж­но­сти — мно­го­чис­лен­ные и самые раз­но­об­раз­ные, — он все­гда про­яв­лял себя с такой сто­ро­ны, что власть (даже в тех слу­ча­ях, когда она при­над­ле­жа­ла толь­ко ему) ока­зы­ва­лась общим досто­я­ни­ем, сла­ва же доста­ва­лась одно­му Камил­лу (даже если гла­вен­ство при­над­ле­жа­ло несколь­ким лицам). Пер­во­го он дости­гал сво­ей скром­но­стью пол­ко­во­д­ца, ста­ра­ясь избе­жать зави­сти, вто­ро­го — бла­го­да­ря ост­ро­те и про­ни­ца­тель­но­сти ума, в чем, по обще­му при­зна­нию, не знал себе рав­ных.

2. В то вре­мя дом Фури­ев не был еще осо­бен­но зна­ме­нит, и Камилл, слу­жа под коман­дой дик­та­то­ра Посту­мия Тубер­та, пер­вым из Фури­ев стя­жал гром­кую сла­ву в боль­шой бит­ве с эква­ми и вольска­ми. Ска­ча на коне впе­ре­ди бое­вой линии сво­их, он полу­чил рану в бед­ро, но не оста­вил поля сра­же­ния, а, вырвав тор­чав­ший из раны дро­тик, всту­пил в схват­ку с самы­ми храб­ры­ми вои­на­ми про­тив­ни­ка и обра­тил их в бег­ство. За это он не толь­ко удо­сто­ил­ся почет­ных даров, но и полу­чил долж­ность цен­зо­ра³, имев­шую в те вре­ме­на огром­ное зна­че­ние. Сре­ди дел, кото­рые он осу­ще­ст­вил, исправ­ляя обя­зан­но­сти цен­зо­ра, упо­ми­на­ют одно заме­ча­тель­ное: уго­во­ра­ми и угро­за­ми он заста­вил неже­на­тых муж­чин взять замуж вдов, — а их, вслед­ст­вие войн, было очень мно­го, — и одно пред­при­ня­тое в силу необ­хо­ди­мо­сти: он обло­жил нало­гом сирот, преж­де не пла­тив­ших ника­ких пода­тей. К такой мере при­нуж­да­ли частые похо­ды, тре­бо­вав­шие огром­ных издер­жек, глав­ным обра­зом — оса­да Вей^[1].

Этот город был кра­сою Этру­рии; изоби­ли­ем ору­жия и чис­лом вои­нов он не усту­пал Риму, бли­стал богат­ст­вом, пыш­но­стью, рос­кош­ным укла­дом жиз­ни и дал рим­ля­нам нема­ло заме­ча­тель­ных сра­же­ний, оспа­ри­вая у них сла­ву и гос­под­ство. Но к тому вре­ме­ни воин­ст­вен­ный задор Вей поостыл; потер­пев несколь­ко жесто­ких пора­же­ний, граж­дане воз­двиг­ли высо­кие и креп­кие сте­ны, напол­ни­ли свой город ору­жи­ем, мета­тель­ны­ми сна­ряда­ми, хле­бом и про­чи­ми при­па­са­ми и спо­кой­но тер­пе­ли оса­ду, прав­да, весь­ма про­дол­жи­тель­ную, одна­ко и для оса­ждаю­щих не менее хло­пот­ную и тяж­кую. Дело в том, что рим­ляне при­вык­ли про­во­дить в похо­де толь­ко лето, то есть срав­ни­тель­но недол­гое вре­мя, зимо­вать же — в сво­их пре­де­лах, а тут впер­вые, пови­ну­ясь при­ка­зу три­бу­нов, ока­за­лись вынуж­де­ны постро­ить укреп­ле­ния, обне­сти лагерь сте­ной и про­во­дить на вра­же­ской зем­ле и зиму и лето. Меж тем почти истек уже седь­мой год вой­ны, и пото­му вое­на­чаль­ни­ки, кото­рые, по мне­нию сол­дат, были повин­ны в том, что вели оса­ду слиш­ком вяло и нере­ши­тель­но, были сме­ще­ны, а вза­мен их избра­ны новые, в чис­ле послед­них — и Камилл, вто­рич­но тогда заняв­ший долж­ность воен­но­го три­бу­на⁴. Одна­ко той порой он не при­нял в оса­де ника­ко­го уча­стия: по жре­бию ему выпа­ло вое­вать с Фале­ри­я­ми и Капе­ной, жите­ли кото­рых, поль­зу­ясь тем, что рим­ля­нам был недо­суг, часто совер­ша­ли набе­ги на их вла­де­ния и вооб­ще доса­жда­ли им на про­тя­же­нии всей вой­ны с этрус­ка­ми. Они были раз­би­ты Камил­лом и, поне­ся боль­шие поте­ри, загна­ны в сте­ны сво­их горо­дов.

3. Затем, в самый раз­гар вой­ны, на Аль­бан­ском озе­ре про­изо­шло несча­стье, кото­рое, по отсут­ст­вию обще­по­нят­ной при­чи­ны и по невоз­мож­но­сти объ­яс­нить его через дей­ст­вие при­род­ных начал, напу­га­ло всех не менее, чем самое неве­ро­ят­ное чудо. Лето, не отли­чав­ше­е­ся изоби­ли­ем дождей или упор­ст­вом влаж­ных вет­ров с юга, закон­чи­лось, была уже середи­на осе­ни; по всей Ита­лии в мно­го­чис­лен­ных источ­ни­ках, реках и озе­рах вла­га либо вовсе иссяк­ла, либо едва покры­ва­ла дно, а реки, как быва­ет обыч­но после дол­го­го зноя, обме­ле­ли, и рус­ла их сузи­лись. Но Аль­бан­ское озе­ро, окру­жен­ное пло­до­род­ны­ми хол­ма­ми и, так ска­зать, внут­ри себя заклю­чаю­щее и исток свой и устье, без вся­кой при­чи­ны, раз­ве что по веле­нию боже­ства, замет­но взду­лось, уро­вень его под­нял­ся, и вода, на кото­рой не появи­лось ни волн, ни даже ряби, мало-пома­лу под­сту­пи­ла к под­но­жьям, а там и к греб­ню высот. Сна­ча­ла это­му диви­лись одни лишь пас­ту­хи, но когда огром­ная тяжесть про­рва­ла сво­его рода пере­ше­ек, пре­граж­дав­ший озе­ру путь вниз, и могу­чий поток хлы­нул по паш­ням и посе­вам к морю, не толь­ко сами рим­ляне ужас­ну­лись, но все наро­ды, насе­ля­ю­щие Ита­лию, сочли это за вели­кое зна­ме­ние. Осо­бен­но мно­го тол­ков о слу­чив­шем­ся было в лаге­ре оса­ждав­ших Вейи, так что слух о несча­стье на озе­ре дошел и до оса­жден­ных.

4. Когда оса­да затя­ги­ва­ет­ся, меж­ду про­тив­ни­ка­ми обыч­но воз­ни­ка­ют ожив­лен­ные свя­зи, беседы, и вот слу­чи­лось так, что какой-то рим­ля­нин свел зна­ком­ство и неред­ко по душам, вполне откро­вен­но раз­го­ва­ри­вал с одним из непри­я­те­лей, све­ду­щим в ста­рин­ных ора­ку­лах; чело­век этот, по мне­нию това­ри­щей, вла­дел искус­ст­вом про­ри­ца­ния и пото­му пре­вос­хо­дил дру­гих муд­ро­стью. Узнав о раз­ли­ве озе­ра, он до край­но­сти обра­до­вал­ся и стал насме­хать­ся над оса­дою; рим­ля­нин заме­тил его радость и ска­зал, что это чудо не един­ст­вен­ное, что-де рим­ля­нам в послед­нее вре­мя были и дру­гие зна­ме­ния, еще более неве­ро­ят­ные, и что он охот­но о них рас­ска­жет, коль ско­ро его собе­сед­ник может хоть сколь­ко-нибудь облег­чить их соб­ст­вен­ную участь в этих общих бед­ст­ви­ях. Непри­я­тель вни­ма­тель­но его выслу­ши­ва­ет и всту­па­ет в бесе­ду, наде­ясь выведать какие-то тай­ны, а рим­ля­нин, зама­ни­вая его раз­го­во­ром, неза­мет­но уво­дит все даль­ше и, нако­нец, когда они очу­ти­лись на зна­чи­тель­ном рас­сто­я­нии от ворот, схва­ты­ва­ет и отры­ва­ет от зем­ли — он был силь­нее про­тив­ни­ка, — а затем с помо­щью това­ри­щей, во мно­же­стве набе­жав­ших из лаге­ря, окон­ча­тель­но одоле­ва­ет его и пере­да­ет вое­на­чаль­ни­кам. Очу­тив­шись в такой край­но­сти и сооб­ра­зив, что чему суж­де­но свер­шить­ся, того не мино­вать, этруск открыл не под­ле­жав­шее оглас­ке пред­ска­за­ние, кото­рое воз­ве­ща­ло, что вра­гам не взять Вейи до тех пор, пока они не повер­нут и не напра­вят вспять раз­лив­ши­е­ся и бегу­щие новы­ми путя­ми воды Аль­бан­ско­го озе­ра, поме­шав им соеди­нить­ся с морем. Узнав об этом, сенат ока­зал­ся в затруд­не­нии и почел за луч­шее отпра­вить в Дель­фы посоль­ство и вопро­сить бога. Послы Косс Лици­ний, Вале­рий Потит и Фабий Амбуст, люди про­слав­лен­ные и вли­я­тель­ные, пере­плыв море и полу­чив ответ бога, воз­вра­ти­лись, везя раз­лич­ные ора­ку­лы — как повеле­ваю­щие загра­дить аль­бан­ские воды, дабы они не достиг­ли моря, и вер­нуть их, если удаст­ся, в преж­нее ложе или же, если это ока­жет­ся невоз­мож­ным, отве­сти их с помо­щью рвов и канав на рав­ни­ну и там исполь­зо­вать для оро­ше­ния, так рав­но и иные, ука­зы­ваю­щие на пре­не­бре­же­ние к неко­то­рым обрядам, кото­рые исста­ри при­ня­то было испол­нять во вре­мя так назы­вае­мых Латин­ских празд­неств⁵. Когда это ста­ло извест­но, жре­цы при­сту­пи­ли к жерт­во­при­но­ше­ни­ям, а народ взял­ся за работу, чтобы дать воде иное направ­ле­ние.

5. На деся­тый год вой­ны сенат лишил вла­сти всех долж­ност­ных лиц и назна­чил Камил­ла дик­та­то­ром. Избрав в началь­ни­ки кон­ни­цы Кор­не­лия Сци­пи­о­на, он пер­вым делом при­нес обет богам, если вой­на окон­чит­ся со сла­вой, дать боль­шие игры⁶ и посвя­тить храм богине, кото­рую рим­ляне назы­ва­ют Мате­рью Мату­той⁷. Судя по свя­щен­но­дей­ст­ви­ям, совер­шае­мым в ее честь, мож­но пред­по­ло­жить, что ско­рее все­го это Лев­ко­фея: жен­щи­ны вво­дят в храм слу­жан­ку и бьют ее по щекам, а затем гонят вон, обни­ма­ют детей сво­их сестер вме­сто сво­их род­ных и жерт­во­при­но­ше­ние сопро­вож­да­ют дей­ст­ви­я­ми, напо­ми­наю­щи­ми о вос­пи­та­нии Дио­ни­са и о муках, кото­рые тер­пе­ла Ино по вине налож­ни­цы.

Покон­чив с обе­та­ми и молит­ва­ми, Камилл вторг­ся в зем­лю фалис­ков и в боль­шом сра­же­нии раз­бил и их самих и подо­спев­ших им на под­мо­гу граж­дан Капе­ны. Затем он обра­тил­ся к оса­де Вей и, видя, что при­ступ был бы чрез­вы­чай­но труден, стал вести под­коп, так как мест­ность вокруг горо­да поз­во­ля­ла рыть под­зем­ные ходы и быст­ро про­ни­кать на такую глу­би­ну, где мож­но было про­из­во­дить работы неза­мет­но для про­тив­ни­ка. И вот, когда надеж­ды рим­лян уже бли­зи­лись к осу­щест­вле­нию, сам Камилл уда­рил сна­ру­жи, заста­вив вра­гов под­нять­ся на сте­ны, меж тем как часть его сол­дат тай­но про­шла под­зем­ным ходом и неза­мет­но для непри­я­те­ля ока­за­лась внут­ри кре­по­сти, под хра­мом Геры, кото­рый был самым боль­шим и самым почи­тае­мым в горо­де. Рас­ска­зы­ва­ют, что как раз в ту пору гла­ва этрус­ков при­но­сил там жерт­ву, и про­ри­ца­тель, бро­сив взгляд на внут­рен­но­сти, гром­ко вос­клик­нул, что боже­ство дару­ет победу тому, кто завер­шит это свя­щен­но­дей­ст­вие. Его сло­ва услы­ша­ли рим­ляне в под­ко­пе; они тут же взло­ма­ли пол, с кри­ком, со зво­ном ору­жия появи­лись в хра­ме и, когда вра­ги в ужа­се раз­бе­жа­лись, схва­ти­ли внут­рен­но­сти и отнес­ли их Камил­лу. Впро­чем, я готов при­знать, что рас­сказ этот похо­дит на бас­ню.

Когда город был захва­чен и рим­ляне при­ня­лись рас­хи­щать и рас­тас­ки­вать его без­мер­ные богат­ства, Камилл, глядя из кре­по­сти на эту кар­ти­ну гра­бе­жа, сна­ча­ла пла­кал, стоя непо­движ­но, а затем, слы­ша ото­всюду поздрав­ле­ния, про­стер руки к богам и так взмо­лил­ся: «О, Юпи­тер Вер­хов­ный и вы, боги, над­зи­раю­щие за дела­ми доб­ры­ми и дур­ны­ми, вы сами свиде­те­ли, что не вопре­ки спра­вед­ли­во­сти, но, вынуж­ден­ные к обо­роне, кара­ем мы этот город враж­деб­ных нам и без­за­кон­ных людей! Но если тем не менее и нас ждет некая рас­пла­та за нынеш­нюю уда­чу, пусть она, молю, падет, с наи­мень­шим ущер­бом, на меня одно­го, минуя государ­ство и вой­ско рим­ское!» И с эти­ми сло­ва­ми он, как при­ня­то у рим­лян при молит­ве, хотел повер­нуть­ся напра­во, но, совер­шая пово­рот, упал. Все окру­жаю­щие были нема­ло встре­во­же­ны, одна­ко Камилл, под­няв­шись, ска­зал, что все про­изо­шло по его молит­ве — вели­чай­шее сча­стье иску­па­ет­ся малень­кой неуда­чей.

6. Раз­гра­бив город, Камилл во испол­не­ние обе­та решил пере­вез­ти в Рим ста­тую Геры⁸. Собра­лись масте­ра, Камилл при­нес жерт­ву и молил боги­ню не отверг­нуть рев­ност­ной пре­дан­но­сти победи­те­лей, стать доб­рою сосед­кой богов, кото­рые и преж­де хра­ни­ли Рим, и ста­туя, как рас­ска­зы­ва­ют, тихо про­мол­ви­ла, что она и соглас­на и одоб­ря­ет его наме­ре­ние. Прав­да, по сло­вам Ливия, Камилл молил­ся и взы­вал к богине, каса­ясь рукой ее изо­бра­же­ния, а неко­то­рые из при­сут­ст­во­вав­ших в один голос отве­ча­ли, что она-де и соглас­на и охот­но после­ду­ет за рим­ля­на­ми. Но те, что твер­до дер­жат­ся сво­его, реши­тель­но наста­и­вая на чуде, рас­по­ла­га­ют убеди­тель­ней­шим дока­за­тель­ст­вом, гово­ря­щим в их поль­зу: я имею в виду самое судь­бу Рима, кото­ро­му было бы невоз­мож­но из ничто­же­ства и без­вест­но­сти под­нять­ся на вер­ши­ну сла­вы и силы без под­держ­ки боже­ства, откры­то про­яв­ляв­шей­ся во мно­гих и важ­ных слу­ча­ях. Ссы­ла­ют­ся они и на дру­гие подоб­ные явле­ния — неред­ко на ста­ту­ях про­сту­па­ли кап­ли пота, разда­ва­лись сто­ны, куми­ры отво­ра­чи­ва­лись и сме­жа­ли веки. Об этом сооб­ща­ют мно­гие писа­те­ли про­шлых лет, да и от наших совре­мен­ни­ков мы слы­ша­ли нема­ло уди­ви­тель­ных, заслу­жи­ваю­щих упо­ми­на­ния рас­ска­зов, от кото­рых не сле­ду­ет, пожа­луй, отма­хи­вать­ся с лег­ко­мыс­лен­ным пре­зре­ни­ем. Впро­чем, в подоб­ных вещах нена­деж­ны как пыл­кое дове­рие, так и чрез­мер­ная недо­вер­чи­вость — по при­чине чело­ве­че­ской немо­щи, кото­рая не зна­ет пре­де­лов и не вла­де­ет собою, но, устрем­ля­ясь в одну сто­ро­ну, при­во­дит к суе­ве­рию и пустым вымыс­лам, в дру­гую же — к пре­не­бре­же­нию боже­ст­вен­ны­ми зако­на­ми и отка­зу от них. Осмот­ри­тель­ность и стро­жай­шее соблюде­ние меры — вот что луч­ше все­го.

7. И тут Камилл, кото­ро­го то ли вели­чие его подви­га — ведь он захва­тил сопер­ни­чав­ший с Римом город на деся­тый год оса­ды! — то ли похва­лы его сча­стью пре­ис­пол­ни­ли высо­ко­ме­рия и спе­си, совер­шен­но нетер­пи­мых в носи­те­ле закон­ной граж­дан­ской вла­сти, с чрез­мер­ною пыш­но­стью спра­вил свой три­умф, а самое глав­ное — про­ехал по Риму в колес­ни­це, зало­жен­ной чет­вер­кою белых коней. Ни один пол­ко­во­дец, ни до ни после него, это­го не делал, ибо такую упряж­ку счи­та­ют свя­ты­нею, отдан­ною во вла­де­ние царю и роди­те­лю богов. Это вызва­ло недо­воль­ство сограж­дан, не при­вык­ших тер­петь гор­ды­ню и пре­не­бре­же­ние, а дру­гой пред­лог к напад­кам Камилл подал, высту­пив про­тив зако­на о рас­се­ле­нии жите­лей горо­да. Народ­ные три­бу­ны внес­ли пред­ло­же­ние разде­лить народ и сенат на две части, с тем чтобы одни оста­лись жить в Риме, а дру­гие, кому выпа­дет жре­бий, пере­шли в поко­рен­ный город: граж­дане, утвер­жда­ли три­бу­ны, ста­нут бога­че и лег­че сбе­ре­гут и свои зем­ли и все про­чее доб­ро, вла­дея дву­мя боль­ши­ми и пре­крас­но устро­ен­ны­ми горо­да­ми. Народ, кото­рый к тому вре­ме­ни умно­жил­ся и обед­нел, радост­но встре­тил этот план и тес­но обсту­пил воз­вы­ше­ние для ора­то­ра, нестрой­ны­ми кри­ка­ми тре­буя начать голо­со­ва­ние. Но сенат и все вли­я­тель­ней­шие граж­дане счи­та­ли, что три­бу­ны замыш­ля­ют не разде­ле­ние, а низ­вер­же­ние Рима, и в гне­ве на них при­бег­ли к помо­щи Камил­ла. А тот, стра­шась откры­той борь­бы, стал выис­ки­вать вся­че­ские пред­ло­ги и неот­лож­ные дела для наро­да, с помо­щью кото­рых все вре­мя оття­ги­вал утвер­жде­ние зако­на. И это порож­да­ло озлоб­ле­ние.

Но самую оже­сто­чен­ную и непри­кры­тую враж­ду к нему вызва­ло у наро­да недо­ра­зу­ме­ние с деся­той долей добы­чи; повод, за кото­рый ухва­ти­лась тол­па, был если и не совсем спра­вед­лив, то все же не лишен осно­ва­ния. Дело, насколь­ко мож­но судить, было в том, что высту­пая к Вей­ям, Камилл дал обет, в слу­чае, если он захва­тит город, посвя­тить в дар богу деся­ти­ну всей добы­чи. Но когда Вейи были взя­ты и раз­граб­ле­ны, он, то ли не решив­шись