Письма Марка Туллия Цицерона

159. Пуб­лию Кор­не­лию Лен­ту­лу Спин­те­ру, в про­вин­цию Кили­кию

Рим, декабрь 54 г.

Марк Цице­рон шлет при­вет импе­ра­то­ру¹ Лен­ту­лу.

1. Очень при­ят­но было мне твое пись­мо, из кото­ро­го я понял, что ты видишь мою пре­дан­ность тебе. В самом деле, что мне гово­рить «рас­по­ло­же­ние», когда глу­бо­чай­шее по смыс­лу и свя­щен­ней­шее сло­во «пре­дан­ность» мне кажет­ся сла­бым в срав­не­нии с услу­га­ми, ока­зан­ны­ми тобой мне. Ты пишешь, что мое рве­ние по отно­ше­нию к тебе при­ят­но тебе; ты дела­ешь это от неко­то­ро­го избыт­ка друж­бы, бла­го­да­ря кото­ро­му при­ят­но даже то, в чем нель­зя отка­зать, не совер­шив неслы­хан­но­го пре­ступ­ле­ния. Но мое отно­ше­ние к тебе было бы гораздо более извест­но и ясно тебе, если бы в тече­ние все­го того вре­ме­ни, что мы были в раз­лу­ке², мы нахо­ди­лись вме­сте и в Риме.

2. Мы пре­успе­ли бы в том, что ты, по тво­им сло­вам, наме­рен сде­лать и можешь боль­ше, чем кто-либо дру­гой, и чего я ожи­даю от тебя с нетер­пе­ни­ем: я гово­рю о выска­зы­ва­ни­ях в сена­те и обо всех мерах по управ­ле­нию государ­ст­вом (свои взгляды и точ­ку зре­ния по это­му пово­ду я выска­жу немно­го поз­же и отве­чу тебе на твои вопро­сы); но, несо­мнен­но, и я мог бы поль­зо­вать­ся тво­им самым дру­же­ским и самым муд­рым руко­вод­ст­вом, и ты нашел бы во мне совет­чи­ка, быть может, не совсем неопыт­но­го, во вся­ком слу­чае, вер­но­го, и, конеч­но, доб­ро­же­ла­тель­но­го. Впро­чем, как мне и над­ле­жит, рад за тебя, что ты импе­ра­тор³ и, после успеш­ных дей­ст­вий, управ­ля­ешь про­вин­ци­ей и сто­ишь во гла­ве победо­нос­но­го вой­ска. Что же каса­ет­ся услуг, кото­рые я обя­зан ока­зы­вать тебе, то, нахо­дясь здесь, ты, конеч­но, мог бы вос­поль­зо­вать­ся ими в боль­шей сте­пе­ни и более непо­сред­ст­вен­но; для отмще­ния тем, кто, как ты пони­ма­ешь, частью вра­ги тебе из-за тво­ей борь­бы за мое спа­се­ние⁴, частью нена­видит тебя за вели­чие и сла­ву этих дей­ст­вий, ты имел бы во мне исклю­чи­тель­но­го сорат­ни­ка. Все же тот веч­ный враг сво­их дру­зей⁵, кото­рый после тво­их вели­чай­ших бла­го­де­я­ний напра­вил имен­но про­тив тебя свою слом­лен­ную и ослаб­лен­ную силу, нака­зал себя само­го за нашу участь. Ведь он попы­тал­ся сде­лать то, что, будучи рас­кры­то, не оста­ви­ло ему впо­след­ст­вии ни части­цы не толь­ко досто­ин­ства, но даже сво­бо­ды.

3. Хотя я пред­по­чел бы, чтобы ты при­об­рел опыт на моих делах, а не на сво­их, все-таки, при всем сво­ем огор­че­нии, раду­юсь тому, что ты познал вер­ность людей не такой доро­гой ценой, как я, познав­ший ее в вели­чай­шем стра­да­нии. Мне кажет­ся, насту­пи­ло вре­мя дать объ­яс­не­ния по пово­ду все­го это­го, чтобы отве­тить тебе на твои вопро­сы.

4. Тебя изве­сти­ли, пишешь ты, что я в хоро­ших отно­ше­ни­ях с Цеза­рем и Аппи­ем⁶; ты при­бав­ля­ешь, что не осуж­да­ешь это­го, но выра­жа­ешь жела­ние знать, что побуди­ло меня защи­щать и хва­лить Вати­ния?⁷ Чтобы объ­яс­нить тебе это яснее, необ­хо­ди­мо начать несколь­ко изда­ле­ка — о руко­во­див­ших мною сооб­ра­же­ни­ях.

Когда начи­на­лись собы­тия и твои дей­ст­вия⁸, Лен­тул, я счи­тал себя воз­вра­щен­ным не толь­ко сво­им близ­ким дру­зьям, но и государ­ству, и так как моим дол­гом было отно­сить­ся к тебе с чрез­вы­чай­ной друж­бой и выс­шей и осо­бен­ной пре­дан­но­стью, то к государ­ству, кото­рое мно­го помог­ло тебе в деле мое­го воз­вра­ще­ния, я, конеч­но, счи­тал дол­гом отно­сить­ся по его заслу­гам — так, как я отно­сил­ся рань­ше толь­ко на осно­ва­нии общей для всех граж­дан обя­зан­но­сти, а не за какое-нибудь исклю­чи­тель­ное бла­го­де­я­ние, ока­зан­ное мне. Что я при­дер­жи­вал­ся тако­го обра­за мыс­лей, — об этом и сенат слы­шал от меня в твое кон­суль­ство, и ты мог видеть это во вре­мя наших раз­го­во­ров и собе­се­до­ва­ний.

5. Впро­чем, уже в то пер­вое вре­мя мно­гое оби­жа­ло меня: когда ты ста­рал­ся о пол­ном вос­ста­нов­ле­нии мое­го досто­ин­ства, я заме­чал либо скры­тую нена­висть со сто­ро­ны неко­то­рых, либо дву­смыс­лен­ное рве­ние в мою поль­зу⁹. Ведь и те, кому сле­до­ва­ло, не под­дер­жа­ли тебя ни в деле о памят­ни­ках в мою честь¹⁰, ни в деле о пре­ступ­ном наси­лии, когда нас с бра­том выгна­ли из наших домов¹¹, а в тех самых делах, кото­рым я, прав­да, при­да­вал наи­мень­шее зна­че­ние, хотя они и были для меня необ­хо­ди­мы вслед­ст­вие кру­ше­ния мое­го бла­го­со­сто­я­ния, а имен­но — в воз­ме­ще­нии моих потерь¹² на осно­ва­нии суж­де­ния сена­та¹³, они, кля­нусь, не про­яви­ли той бла­го­же­ла­тель­но­сти, на какую я рас­счи­ты­вал. Видя это (ведь оно не было неяс­ным), я испы­ты­вал горечь, кото­рая все же была мень­ше, чем радость от того, что было сде­ла­но.

6. Таким обра­зом, хотя на осно­ва­нии имен­но тво­их заяв­ле­ний и свиде­тельств я и был чрез­вы­чай­но обя­зан Пом­пею и чтил его не толь­ко за бла­го­де­я­ния, но и вслед­ст­вие люб­ви к нему и мое­го непо­ко­ле­би­мо­го суж­де­ния о нем, одна­ко, не счи­та­ясь с тем, чего он жела­ет, я оста­вал­ся верен всем сво­им преж­ним взглядам¹⁴ в государ­ст­вен­ных делах.

7. Когда Гней Пом­пей сидел на суде (он вошел в Рим¹⁵, чтобы ска­зать похваль­ную речь в честь Пуб­лия Сестия), после того как Вати­ний заявил как свиде­тель, что меня заста­ви­ли начать отно­сить­ся по-дру­же­ски к Цеза­рю счаст­ли­вая судь­ба и уда­чи послед­не­го, я ска­зал, что судь­бу Мар­ка Бибу­ла, кото­рую он счи­та­ет несчаст­ной, я став­лю выше всех три­ум­фов и побед; при том же свиде­те­ле я ска­зал в дру­гом месте, что одни и те же люди и Бибу­лу не поз­во­ля­ли выхо­дить из дому и меня заста­ви­ли уда­лить­ся в изгна­ние¹⁶. Все мои вопро­сы¹⁷ све­лись толь­ко к пори­ца­нию его как три­бу­на. При этом сво­бод­но и с вели­чай­шей реши­тель­но­стью было выска­за­но все: о наси­лии, о зна­ме­ни­ях, о разда­че царств; так было не толь­ко на этом суде, но и неод­но­крат­но в сена­те¹⁸.

8. Более того: в кон­суль­ство Мар­цел­ли­на и Филип­па¹⁹ сенат при­нял в апрель­ские ноны мое пред­ло­же­ние о том, чтобы дело о кам­пан­ской зем­ле было доло­же­но в май­ские иды сена­ту, кото­рый собе­рет­ся в пол­ном соста­ве. Раз­ве мог я силь­нее напасть на ту их кре­пость²⁰ или в боль­шей сте­пе­ни забыть о сво­ем поло­же­нии, луч­ше пом­нить о сво­их обя­за­тель­ствах? После того как я выска­зал это мне­ние, про­изо­шло боль­шое вол­не­ние как сре­ди тех, кто дол­жен был взвол­но­вать­ся, так и сре­ди тех, от кого я нико­гда не ожи­дал это­го.

9. Ведь после того поста­нов­ле­ния сена­та, при­ня­то­го по мое­му пред­ло­же­нию, Пом­пей, совер­шен­но не пока­зав мне, что он оби­жен, отпра­вил­ся в Сар­ди­нию и в Афри­ку²¹, а по доро­ге заехал в Луку²² к Цеза­рю. Там Цезарь выска­зал боль­шое недо­воль­ство по пово­ду мое­го выступ­ле­ния, конеч­но, отто­го что пред­ва­ри­тель­но повидал в Равен­не Крас­са, кото­рый и рас­па­лил его про­тив меня. Как извест­но, Пом­пею это было очень непри­ят­но; я услы­хал об этом от дру­гих, а луч­ше все­го узнал от мое­го бра­та. Встре­тив­шись с ним в Сар­ди­нии²³ вско­ре после сво­его отъ­езда из Луки, Пом­пей ска­зал: «Ты мне и нужен, боль­шей уда­чи не мог­ло быть; если ты не пере­го­во­ришь насто­я­тель­но с бра­том Мар­ком, то рас­пла­чи­вать­ся при­дет­ся тебе, так как ты ручал­ся мне за него». К чему мно­го слов? Он силь­но жало­вал­ся, упо­мя­нул о сво­их заслу­гах²⁴, напом­нил о том, о чем он так часто вел пере­го­во­ры с бра­том насчет дей­ст­вий Цеза­ря и в чем тот ручал­ся ему от мое­го име­ни, и при­звал само­го мое­го бра­та в свиде­те­ли того, что все, что он, Пом­пей, сде­лал для мое­го избав­ле­ния, сде­ла­но им с согла­сия Цеза­ря. Он попро­сил бра­та похло­потать пере­до мной о деле и досто­ин­стве Цеза­ря с тем, чтобы я не борол­ся про­тив него, если не хочу или не могу защи­щать.

10. Когда брат сооб­щил мне это и когда Пом­пей все же при­слал ко мне Вибул­лия²⁵ с пред­ло­же­ни­ем не вме­ши­вать­ся в кам­пан­ский вопрос до его воз­вра­ще­ния, я при­за­ду­мал­ся и пого­во­рил как бы с самим государ­ст­вом, чтобы оно поз­во­ли­ло мне, так мно­го вытер­пев­ше­му и вынес­ше­му за него, выпол­нить свои обя­за­тель­ства, пом­нить о людях, ока­зав­ших мне боль­шие услу­ги, и оправ­дать пору­чи­тель­ство сво­его бра­та; пусть оно так­же допу­стит, чтобы тот, кто все­гда был у него чест­ным граж­да­ни­ном, ока­зал­ся и чест­ным чело­ве­ком. В свя­зи с эти­ми мои­ми дей­ст­ви­я­ми и выска­зы­ва­ни­я­ми, види­мо, оби­жав­ши­ми Пом­пея, мне пере­да­ва­ли речи опре­де­лен­ных лиц²⁶ (ты дол­жен уже подо­зре­вать, кто это), кото­рые, хотя их взгляды на государ­ст­вен­ные дела сов­па­да­ют и все­гда сов­па­да­ли с мои­ми, все-таки заяв­ля­ли о сво­ей радо­сти по пово­ду того, что Пом­пей мной недо­во­лен, а Цезарь будет моим злей­шим вра­гом. Это было мне при­скорб­но, но гораздо боль­ше огор­ча­ло меня то, что мое­го вра­га²⁷ (мое­го ли? вер­нее, вра­га зако­нов, судов, спо­кой­ст­вия, отчиз­ны, всех чест­ных людей) они так окру­жа­ли, так носи­ли на руках, так леле­я­ли, так цело­ва­ли у меня на гла­зах — не для того, чтобы при­чи­нить мне огор­че­ние, к чему я совер­шен­но утра­тил спо­соб­ность, но, конеч­но, для того, чтобы счи­та­лось, что они мне его при­чи­ня­ют. Тут, насколь­ко поз­во­лил чело­ве­че­ский ум, сде­лав общий обзор сво­его поло­же­ния и под­ведя счет, я сде­лал вывод из всех сво­их раз­мыш­ле­ний. Изло­жу тебе его вкрат­це, если смо­гу.

11. Если бы я видел, что во гла­ве государ­ства сто­ят бес­чест­ные и бес­со­вест­ные граж­дане, что, как мы зна­ем, испы­тал в наши вре­ме­на Цин­на²⁸ и неко­то­рые дру­гие, то не толь­ко награ­ды, пред­став­ля­ю­щие наи­мень­шую цен­ность для меня, но даже любые опас­но­сти, кото­рые все-таки дей­ст­ву­ют даже на самых стой­ких людей, не заста­ви­ли бы меня при­стать к их делу, даже если бы у них были вели­чай­шие заслу­ги пере­до мной. Но раз пер­вое место²⁹ в государ­стве зани­ма­ет Гней Пом­пей, достиг­ший это­го могу­ще­ства и сво­ей сла­вы вели­чай­ши­ми заслу­га­ми перед государ­ст­вом и самы­ми выдаю­щи­ми­ся подви­га­ми, досто­ин­ству кото­ро­го я спо­соб­ст­во­вал с юных лет, а в быт­ность пре­то­ром и кон­су­лом был его помощ­ни­ком; раз он ока­зал мне помощь вме­сте с тобой, и сво­им лич­ным авто­ри­те­том и выступ­ле­ни­я­ми³⁰, а так­же сове­та­ми и рве­ни­ем, и мой враг³¹ стал и его един­ст­вен­ным вра­гом сре­ди граж­дан, — я не счел нуж­ным пугать­ся мол­вы о сво­ем непо­сто­ян­стве, если я в неко­то­рых выступ­ле­ни­ях немно­го изме­нил свою точ­ку зре­ния и сво­им при­со­еди­не­ни­ем под­дер­жал досто­ин­ство вели­чай­ше­го чело­ве­ка, ока­зав­ше­го мне исклю­чи­тель­ные услу­ги.

12. При этих моих взглядах я дол­жен был, как видишь, при­стать к Цеза­рю — ввиду их обще­го дела и обще­го досто­ин­ства. Здесь име­ла боль­шое зна­че­ние как дав­няя друж­ба, соеди­няв­шая с ним, как ты зна­ешь, меня и бра­та Квин­та, так и его доб­рота и щед­рость, кото­рые мы вско­ре поня­ли и позна­ли и из его писем и бла­го­да­ря ока­зан­ным им услу­гам. Меня к это­му силь­но побуди­ло и само государ­ство, кото­рое, как мне каза­лось, не хоте­ло борь­бы с эти­ми людь­ми, осо­бен­но после вели­чай­ших дея­ний Цеза­ря³², и насто­я­тель­но тре­бо­ва­ло, чтобы эта борь­ба не воз­ни­ка­ла. При этом обра­зе мыс­лей на меня очень силь­но подей­ст­во­ва­ло руча­тель­ство за меня Пом­пея перед Цеза­рем и мое­го бра­та перед Пом­пе­ем. Кро­ме того, в обще­ст­вен­ной жиз­ни сле­до­ва­ло при­нять во вни­ма­ние то, что так боже­ст­вен­но напи­са­но у наше­го Пла­то­на: како­вы в государ­стве пра­ви­те­ли, тако­вы обыч­но и про­чие граж­дане³³. Я пом­нил, что в мое кон­суль­ство уже с январ­ских календ были зало­же­ны такие осно­ва­ния для укреп­ле­ния зна­че­ния сена­та, что никто не дол­жен был удив­лять­ся тако­му вели­ко­му при­сут­ст­вию духа и авто­ри­те­ту, про­яв­лен­но­му этим сосло­ви­ем в декабрь­ские ноны³⁴; я так­же пом­нил, что когда я был уже част­ным чело­ве­ком, то вплоть до кон­суль­ства Цеза­ря и Бибу­ла, ввиду того, что мое мне­ние име­ло боль­шой вес в сена­те, у всех чест­ных людей были почти еди­ные чув­ства.

13. Впо­след­ст­вии, когда ты был намест­ни­ком в ближ­ней Испа­нии³⁵, а у государ­ства были не кон­су­лы, а тор­гов­цы про­вин­ци­я­ми и рабы и при­служ­ни­ки сму­ты³⁶, некий слу­чай бро­сил меня, как пред­мет спо­ра, в самую середи­ну борь­бы и граж­дан­ских раздо­ров. В этом опас­ном поло­же­нии, в деле моей защи­ты обна­ру­жи­лось уди­ви­тель­ное еди­но­ду­шие сена­та³⁷, неве­ро­ят­ное согла­сие всей Ита­лии³⁸, исклю­чи­тель­ное еди­не­ние всех чест­ных людей; я не ска­жу, что́ про­изо­шло (в этом вино­ва­ты мно­гие и по-раз­но­му); ска­жу толь­ко корот­ко: у меня не хва­ти­ло не вой­ска, а вождей³⁹. Пусть будут вино­ва­ты те, кто не защи­тил меня при этих обсто­я­тель­ствах; вина тех, кто меня поки­нул, не мень­ше; и если достой­ны осуж­де­ния те, кто был охва­чен стра­хом, то еще боль­ше­го пори­ца­ния заслу­жи­ва­ют те, кто при­тво­рил­ся испу­ган­ным⁴⁰. И то мое реше­ние⁴¹, конеч­но, по спра­вед­ли­во­сти заслу­жи­ва­ет одоб­ре­ния: я не захо­тел, чтобы мои сограж­дане, спа­сен­ные мной⁴² и желаю­щие спа­сти меня, будучи лише­ны вождей, были отда­ны во власть воору­жен­ным рабам, и пред­по­чел, чтобы ста­ло совер­шен­но ясно, сколь вели­кой силой мог­ло бы быть согла­сие меж­ду чест­ны­ми людь­ми, если бы им мож­но было сра­зить­ся за меня, когда я еще сто­ял, раз они были в состо­я­нии под­нять повер­жен­но­го. Когда ты дей­ст­во­вал в мою поль­зу, ты не толь­ко понял их настро­е­ние, но даже укре­пил и под­дер­жал его.

14. В этом деле (я не толь­ко не ста­ну отри­цать это­го, но все­гда с охотой буду и пом­нить и заяв­лять об этом) ты вос­поль­зо­вал­ся помо­щью неко­то­рых очень знат­ных людей, более сме­лых при моем вос­ста­нов­ле­нии, чем тогда, когда меня нуж­но было удер­жать. Если бы они захо­те­ли сто­ять на сво­ем, то вме­сте с моим избав­ле­ни­ем они воз­вра­ти­ли бы себе свой авто­ри­тет. После того, как твое кон­суль­ство воз­вра­ти­ло к жиз­ни чест­ных людей, и ты одоб­рил их сво­и­ми столь стой­ки­ми и пре­крас­ны­ми дей­ст­ви­я­ми, осо­бен­но когда к наше­му делу при­со­еди­нил­ся Гней Пом­пей, когда и Цезарь, совер­шив вели­чай­шие подви­ги, удо­сто­ил­ся исклю­чи­тель­ных и небы­ва­лых поче­стей⁴³ и отзы­вов сена­та и при­со­еди­нил­ся к это­му авто­ри­тет­но­му сосло­вию, ни у одно­го бес­чест­но­го граж­да­ни­на не оста­ва­лось воз­мож­но­сти поку­сить­ся на государ­ство.

15. Но обра­ти, пожа­луй­ста, вни­ма­ние на то, что после­до­ва­ло. Преж­де все­го, безум­ный оскор­би­тель⁴⁴ жен­ско­го рели­ги­оз­но­го обряда, почи­тав­ший Доб­рую боги­ню не более, чем тр